К вечеру ветер стих. Гипсикратии все не было. Царь больше не спрашивал. На дворе стояла тишина. Снег валил большими хлопьями. Филипп вышел на крыльцо, и ему показалось, что за снежной стеной кто-то прячется. Она? Нет, выступ бойницы… Постояв несколько минут, он вернулся в замок.
Царь не шевелился. Филипп поставил перед ним еду. Митридат с грустной иронией взглянул на пригоревшие лепешки.
— Без нее даже хлеба нам не испечь. — И вдруг, сбрасывая покрывала, приподнялся на локти. Внизу в темноте стукнула дверь. Филипп с факелом сбежал по лестнице. Вся мокрая от снега, прижимая руки к груди, ему навстречу шла Гипсикратия.
— Возьми! — Она распахнула одежду.
Филипп осторожно взял из ее озябших рук плоский кувшин, тщательно завернутый в обрывки шерстяного покрывала.
— Отнеси ему, я переоденусь!
Митридата Филипп увидел в том же положении.
— Она пришла? Она… — Он с изумлением глядел на налитое в чашу еще тепловатое козье молоко и не верил своим глазам. — В такую бурю… — благоговейно шептал он. — В такую бурю!..
Гипсикратия уже в сухой одежде подошла к очагу. Она никак не могла согреться и вся дрожала.
— Я думал, что ты не вернешься ко мне, — склоняя голову и пряча от нее глаза, виновато уронил Митридат.
— Я сама не надеялась, — серьезно ответила Гипсикратия, — снежная буря так крутила, что я скатилась с перевала. Хорошо, что упала в сугроб. Я дважды сбивалась с дороги.
— Как же тебя пропустили стражники? — удивился Филипп.
— Я перелезла через стену. — Она сняла закипевшее, розовое от перца молоко и тихо добавила: — Ты должен исцелиться, государь.
— Выпей со мной, — Митридат протянул ей чашу.
Гипсикратия отвернулась, судорожно сглатывая.
— Я не выношу запаха…
— Может быть, ты хочешь? — Чаша поплыла в другую сторону.
Филипп деликатно отказался. Гипсикратия с благодарностью взглянула на него.
Митридат пил маленькими глотками, растягивая наслаждение, и до капли осушил чашу. Его глаза искрились от удовольствия.
— Теперь я буду жить! У меня отлегло в груди. Девочка, ты стоишь Армелая!
Гипсикратия улыбнулась. А Филипп невольно подумал: «Она стоит и тебя и меня, государь!»
Неся стражу, он всю ночь слышал глухой кашель Гипсикратии.
Бурей рукоплесканий и криками восторга встретил народ стихи о Вахтанге. Последние строфы были подхвачены всем театром.
Актер Порсена, могучий и величественный, отвечая на овации, долго не сходил со сцены.
Легат Рима возмущенно поднялся в орхестре: зачем великий царь затащил его в этот балаган?! Разве нет благопристойных пьес: «Верный слуга», «Покорный галл» или, на худой конец, безобидных греческих или римских комедий? Была обещана трагедия о победе над персами. Он думал, что речь пойдет о победе Рима, а угостили его какой-то непристойностью! Эмилий Мунд метал гневные взгляды на окружающих.
— Это правда, это правда, благородный Эмилий, — сразу же согласился перепуганный Тигран, — к чему было вытаскивать на сцену эту столетнюю дребедень?
Устроитель игр, дальний родственник правящей династии Тиридат, жил в постоянном страхе не угодить «сильным мира», но на этот раз он сладко улыбнулся:
— Стихи о Вахтанге написаны царевичем Артавазом…
Эмилий Мунд резко повернулся к нему.
— В Риме секут за подобные стишки, а у вас… — и повелительно бросил Тиграну: — Уйми царевича, если не хочешь, чтобы он пошел по следам деда.
Тигран был вне себя.
— Уйму, благородный Эмилий, уйму… Будь проклят день, когда я связался с этим змеиным родом понтийцев!
А Порсена все еще не уходил со сцены. Из сорока пяти лет своей жизни сорок три он отдал Мельпомене. Двухлетним малюткой он уже стал актером — выступил в роли сына Гектора, младенца Астианакса. С тех пор одно его появление вызывало рукоплескание народа. Сегодня осуществилась его заветная мечта. Он играл в первой армянской трагедии. Его ученик и поклонник царевич Артаваз создал мужественный и суровый образ Вахтанга. Великий царь разгневан, легат Рима покинул зал — значит, пьеса удалась автору. Настанет время, и они вместе воскресят древние народные игрища, сказания об огнеликом боге Гайке…
…Как всегда, спокойным и ясным предстал Порсена перед Тиридатом.