— Мы ко всему готовы. Живыми нас не возьмут! — воскликнула Гипсикратия.
Артаваз с немым восторгом смотрел на ее зардевшееся лицо.
За обедом пили вина, привезенные царевичем. Гипсикратия смеялась его шуткам. Больной румянец вспыхивал ярче. Глаза блестели. Филипп с грустью наблюдал ее веселье — бедная подстреленная птичка…
После трапезы Митридат удалился на покой. Артаваз наполнил вином чаши и, подняв свою, начал читать стихи.
— Царица из всех Муз чтит только Белонну, — с легкой усмешкой заметил Филипп.
— Нет, — задумчиво возразила Гипсикратия. — Стихи царевича прекрасны. В них то, что я напрасно искала в книгах.
Артаваз вспыхнул от удовольствия.
— Это слова доброго гостеприимства или?..
Филипп прервал его.
— Я хотел бы знать, госпожа, — с еще большей иронией вставил он, — что именно так долго и напрасно искала ты в книгах и что так сразу обрела в стихах царевича Артаваза?
— Жизненную силу и мужество, не сломленные никакими невзгодами. — Гипсикратия ласково улыбнулась Артавазу. — В твоих стихах великая душа царя Митридата.
— Мне тоже так показалось, — серьезно проговорил Филипп. Он встал из-за стола и, извинившись, направился в опочивальню.
Митридат, угрюмый и постаревший, как в дни болезни, лежал на шкуре гирканского тигра: мертвая, оскаленная пасть свирепого зверя, набитая бараньей шерстью, служила ему изголовьем.
— Ты? — Он лениво шевельнулся. — Что они там делают?
— Царевич читает свои стихи…
— Чудесное начало. — Сухой острый локоть придавил голову зверя, и оскаленная мертвая пасть будто ожила и еще больше ощерилась. — Стишки, нежные взгляды, вздохи… Юная чета влюбленных! Муж вздорный, старый, ревнивый… Совсем как в любой комедии. Напрасно ты ушел — подыгрывал бы им на кифаре!
Пришел вечер. Филипп рассматривал лунный узор на полу. Щебет ласточек затих, в ущельях тявкали шакалы. Из горного озерка доносилось звучное кваканье лягушек.
Гипсикратия, сказавшись больной, не вышла к вечерней трапезе. Мужчины поужинали втроем, угрюмо и оценивающе разглядывая друг друга. Филипп еще раз подивился сходству внука и деда. Даже в тембре голоса было нечто общее. После ужина Гипсикратия позвала Филиппа к себе.
— Сегодня встань на страже около моих дверей, мне страшно… Убереги меня, мой золотой.
В лунном свете резкие черты Артаваза приобрели утонченную нежность и мечтательность. Он шел по залу как во сне и подойдя к опочивальне Гипсикратии, остановился.
— Пусти!
— Царица почивает! — Филипп наклонил копье.
— Я уезжаю на рассвете, я должен ее видеть!
— Ты обезумел!
— Пусти!
— Я сказал тебе все, — твердо повторил Филипп. — Она не хочет тебя видеть.
Артаваз ушел. Филипп приоткрыл дверь в опочивальню. Гипсикратия лежала, зарывшись лицом в подушки, и тихонько всхлипывала. «Дева-Беллона… плачет… — На минуту у него больно сжалось сердце. — Она меня никогда не любила…» Он подошел к ее ложу. Хотелось сказать что-то грубое, злое во вместо этого он наклонился к ней, беспомощной, жалкой, и тоскливо прошептал:
— Золотая моя, что мне сделать, чтобы ты не горевала?
Гипсикратия перестала всхлипывать и прижалась мокрой щекой к его ладони.
— Я не могу… Позови его…
Филипп вскочил, вырывая ладонь.
— Кого-я должен позвать?
— Царя, — всхлипнула она снова.
Митридат не ложился. В просторных ночных одеждах он сидел и теребил бахрому покрывала.
— Царица… — Филипп нерешительно остановился на пороге опочивальни.
— Не сплетничай, — оборвал его Митридат, — они оба молоды и прекрасны.
— Солнце, она плачет!
— Не поладила с моим внуком, но при чем тут я?
Она плачет и зовет тебя, государь.
— Не лги!
— Послала меня за тобой, Солнце!
— Врешь! Врешь!
Широкие одежды Митридата вихрем прошумели мимо.
Поздно ночью, стоя на часах, Филипп долго слушал тихий, счастливый смех Гипсикратии и снисходительный шепот, Митридата.
После бегства сына Тигран окончательно приблизил к себе Тиридата. Тот осторожно, исподволь стал намекать Великому царю Армении, что корень зла и причина всех бед — старый царь Понта: это он подстрекнул Артаваза, и, пока неуемный кочевник жив, нельзя спокойно спать ни в старой Артаксате, ни в великолепном Тигранокерте. Второй корень зла — царица Кассандра. Если Великий царь подумает…
Великий, царь думал, рассчитывал и однажды растерянно признался:
— Я не знаю, чего они медлят! — шмыгнул он толстым, изрытым оспой носом. — Ждут, чтобы я ради них сам бросился на бешеного барса. Но я бессилен. С востока Парфия, с севера горные разбойники. Горе с этим диким зверьем! — О «втором корне зла» Тигран предпочел умолчать — пусть думают об этом придворные!
Вскоре супруга Великого царя Армении скончалась. Поползли недобрые слухи… Молва утверждала, что царицу Кассандру отравили по приказанию самого Тиграна, а возможно, и он сам подлил в ее чащу яд.
Митридат без особого удивления и скорби узнал о смерти дочери.
— Я ждал, — уронил он, — я всего ждал от Тиграна.
Он приказал Филиппу перенести ложе в свою опочивальню — отныне он наравне со своим телохранителем будет нести стражу.