…Митридат был загнан в Таврию и заперт в Пантикапее. На этот раз ему пришлось обороняться от своих же подданных. Города Фанагория, Нимфей, Тиратака и Херсонес восстали. К ним присоединились македонские и греческие наемники. Царевич Фарнак привел мятежников под стены Пантикапея.
Нашлись поклонники Рима и в самой боспорской столице. К удивлению Филиппа, самым ярым из них оказался Персей — сын Никия, худенький, порывистый мальчик, который всем обликом своим и непоседливостью напоминал ему его собственную юность.
В ожидании, пока архонт — градоправитель препояшет его мечом, Персей помогал отцу в лавке. Филипп всячески пытался сблизиться с племянником и дружески заговаривал с ним, дарил книги, красивое оружие. Но все попытки его были тщетными. Персей хмуро уклонялся от разговоров и под всякими предлогами отказывался от подарков. Высоким идеалом мальчика был Аристогитон, сразивший тирана. Принимать подачки от царского прихвостня молодой эллин считал унизительным.
Верной себе оставалась и Клеомена. Она по сто раз на день повторяла, что Филипп ей не родной, но что любит она его, как родного: ведь он их благодетель! Стоит ему шепнуть словечко — и царские милости, как из рога изобилия, прольются на их семью…
Как-то за столом Никий обрадованно сообщил:
— Слава богам, мука дорожает. Сегодня у дверей была давка, мы с Персеем едва успевали отпускать покупателям.
— Чему же ты радуешься? — брезгливо поморщился Филипп. — Что голодная беднота несет тебе последнее? А как Аристогитон, — насмешливо посмотрел он на племянника, — он не восстает против этого?
— Ты никогда не знал цены деньгам, — вмешалась Геро. — А у нас семья. Ты не смеешь так говорить с моим честным сыном!
Филипп промолчал. Спорить было бесполезно. Он хотел в тот же день перебраться во дворец, но мачеха умолила остаться: что подумают люди! Филипп остался, но поставил условия: Никий должен бросить торговлю. Эта лавка позорит начальника дворцовой стражи, этера Митридата-Солнца. Старший брат с великими трудами изворачивается, чтобы найти для солдат лишнюю горсть муки, а младший продает эту муку втридорога.
— А чем жить? — выдохнула Геро.
— Разве вам мало того, что жалует мне Солнце?
Никий только вздыхал после этого разговора. Он был на три года моложе Филиппа, но давно уже утратил юношескую порывистость. Полный, рыхлый, светловолосый, Никий выглядел намного старше своего сухощавого, изящного брата. Он с почтительным изумлением разглядывал драгоценные флаконы с ароматами и золотые шкатулочки с притираниями, которые стояли на столе Филиппа, и не раз высказывал сомнение — пристойно ли мужу так лелеять свою красоту? Он никогда не видывал, чтоб даже женщина так следила за собой!
Филипп смеялся, слушая его вздохи и восклицания.
— Ну, ты лучше знаешь, — махал Никий рукой. — Шутка сказать: царицы любили тебя! А мы с Геро люди простые. В молодости она казалась мне краше всех, а родив мне шестерых, стала такой родной, что уж и не знаю… Может быть, другим она и не кажется прекрасной, но мне за всю жизнь и не приходило в голову искать чужого ложа.
Филипп добродушно подшучивал над ним:
— Завидую не тебе, а Геро…
В последние дни Филипп все реже и реже бывал дома. Он, начальник дворцовой стражи, должен был следить за порядком в городе: дома и улицы осажденной столицы как бы продолжали дворцовые караульные укрытия.
Мучительней всего для Филиппа было посещение базаров. Он боялся столкновения с купцами. Каждую минуту его могли ожидать упреки за снисхождение к Никию: чужих преследует, а свой наживается. Почему он не заглянет в лавку брата?
Царские скифы мерным шагом объезжали базарную площадь. К Филиппу подходили обиженные люди. Женщины цеплялись за стремя, целовали сандалии и просили помощи. Их мужья бьются на городских стенах за Митридата-Солнце, а дома — голодные дети. Купцы прячут муку. Даже за горстью ячменных зерен надо стоять с полночи. И за все требуют золота. Купцы стали жестокими и не жалеют бедного люда…
— Я распоряжусь, — бормотал Филипп. А чем и как он мог распорядиться? Он снимал с похудевших пальцев кольца и отдавал просителям. Опустошил пояс, сорвал золото и украшения с одежд, но нищета и горе вокруг него не уменьшились.
А вот и лавка Никия. Здесь толпа еще большая. Двое мускулистых рабов отгоняют женщин от прилавка.
— Люди добрые! — доносится хриплый, усталый голос брата. — Сегодня больше не торгую: вторые сутки без сна. Пощадите… — И вдруг голос поднимается до крика: — На что мне эти медяки? Отойдите! Завтра буду продавать только за нечеканное золото.
Персей в подтверждение слов отца размахивает над толпой безменом:
— Уходите!
«Юный поклонник Аристогитона, враг тиранов!» — с горькой усмешкой подумал Филипп.
Маленькая девочка проскользнула под ногами Персея к прилавку.
— Дай! — Она протянула два медяка и латаный мешочек для муки.
— Отпустить тебе? — Никий на минуту задумался.
— И мне, и мне!
Началась давка. Девочку смяли. Филипп соскочил с коня в ринулся в толпу.
— Отпускай всем подряд! — крикнул он, поднимая над головой ребенка.
— За медяки?
— Без медяков…