Современному читателю для понимания сравнения со скифом нужен обширный филологический комментарий. Но в древности, как показывает контекст стихотворения, это был широко распространенный понятный всем образ, бытовавший в устных преданиях, в поговорках и в поэзии. Об этом свидетельствует одно из самых знаменитых среди сохранившихся стихов Анакреонта, современника Феогнида.
В застольных песнях поэт прославлял пиры, где веселье не переходит в буйство, а вино лишь поднимает настроение, не доводя до безумия, свойственного скифам, но не эллинам. Приведем сначала достаточно близкий к оригиналу перевод В. Вересаева, затем хорошо известное русскому читателю вольное изложение А. С. Пушкина:
Подобный образ скифа встречается не только в греческой поэзии, но и в прозе, например, в «Законах» Платона или позднеантичного автора Афинея со ссылкой на Иеронима Родосского.[146]
Возникшее в греческой литературе представление о скифах стало широко известно в европейской поэзии XIX в., постоянно обращавшейся к античности. Не случайно Пушкин в прекрасном переводе оды Горация к Помпею заменил образом скифа совершенно неизвестных читателю нового времени эдонов, обитавших на фракийской горе Эдоне и почитавших Вакха.
Пушкин ввел скифский образ, достаточно известный в литературных кругах его времени, в стихотворение «Друзьям» (1822 г.), которое написано после прощальной пирушки в честь знакомого офицера:
Друзья отличили поэта «почетной чашей», поднеся ему вино в самом большом из походных стаканов, вставленных один в другой. Описывая эту чашу, Пушкин отметил ее величину, способную утолить «скифскую жажду»:
В этих и других стихах Пушкина, так же как у Феогнида и Анакреонта, упоминание о скифах появляется эпизодически; оно имеет одну и ту же смысловую окраску, так что античная традиция повторяется и в оценочном, и в композиционном плане стихотворения.
С ранних лет лицейской юности и до конца жизни любимыми античными поэтами Пушкина были Гораций и Овидий. Оказавшись на юге в ссылке, Пушкин сопоставил судьбу Овидия со своей: «не славой — участью я равен был тебе». В воображении поэта оживали картины жизни римского изгнанника, оторванного от родины, друзей, находящегося в постоянной опасности набегов варваров.
Но для молодого Пушкина, «сурового славянина», «привыкшего к снегам угрюмой полуночи», природа «скифских берегов» не кажется столь суровой, как южанину Овидию.
