К ногам Иданфирса упали три связанных вместе скальпа. Стоявшие рядом дружинники отшатнулись. Иданфирс посмотрел наверх. С той стороны, где вершина имела доступ, а не срывалась отвесно, спускался, сутулясь, высокий седой человек.
— Старик! — вскричал Иданфирс изумлённо. — Снова Старик!
— Прикажешь схватить? — спросил Палакк, предводитель дружины.
— Постой, не уйдёт. Поглядим, что примется делать.
Старик легко спрыгнул на землю, словно груз прожитых лет не придавил ему плечи, и приблизился не торопясь.
— Что ты делал на священной горе, Старик?
— Щит силой наполнял.
Старик протянул Иданфирсу круглый железный щит. В глаза ударил слепящий луч. Его метнула пантера — владычица щита. Она стояла, выпрямив лапы, в середине железного поля. Огненный глаз сверкал злобой, в ощеренной пасти торчали клыки, острые, как нетупеющие акинаки. Бешенством раздувались круглые ноздри.
— Спасибо, мастер, — сказал Иданфирс, принимая щит Золотой пантеры из рук Старика. — От такого подарка вражеское копьё само отскочит, стрела стороной облетит.
Он поднял глаза, с трудом оторвав взгляд от пантеры, и не увидел того, к кому обращался. На том месте, где только что стоял Старик, никого не было.
— Проклятый оборотень, снова исчез, заманил нас пантерой и скрылся! — вскричал предводитель дружины.
— Оставьте его, — сказал Иданфирс. — Он храбрый воин и мудрый мастер. Он один сделал больше, чем все мы вместе, и, если бы живые могли менять волю мёртвых, я отдал бы ему девчонку. Он заплатил большой выкуп — скальпами и щитом.
Не выпуская щита из рук, Иданфирс с разбега вскочил на коня. Золотая пантера вспрыгнула вместе с ним.
С этого дня Иданфирс со щитом не расставался. Золотую пантеру видели сразу во многих местах. Она отражала удары и слепила врага, если дело доходило до рукопашной, вихрем неслась, когда серый, мышиного цвета конь уносил своего всадника от погони, и медленно двигалась около Савлиевой повозки под вопли и звон бубенцов.
В бою ли, в скачке — зверь ни разу не расслабил своих напряжённых мышц. Огненный глаз сверкал, клыки угрожали, хвост яростно колотил по выпрямленным лапам.
Золотая пантера была готова к прыжку.
Среди всех известных нам народов только скифы обладают одним, но зато самым важным для человеческой жизни искусством. Оно состоит в том, что ни одному врагу, напавшему на их страну, они не дают спастись; и никто не может их настичь, если только сами они не допустят этого.
Скифы столько же сражаются посредством бегства, как и посредством преследования.
Всадник скакал по посевам, не разбирая дороги. Плеть со свистом резала воздух. Взмыленный конь мчался быстрее ветра. Увидев двух скифов, расположившихся с лепёшками на траве, всадник крикнул: «Ловите своих коней! Спасайтесь!» Он крикнул по-скифски, потому что сам был скиф из оседлых земледельцев, живших вблизи от Понта. Сидевшие на траве проводили всадника настороженным взглядом, но с места не двинулись.
Всадник на взмыленном, в розовой пене коне ворвался в селение и помчался среди домов.
— Сатархи идут! — крикнул он, не замедляя бега коня.
— Близко?
— Полдня перехода!
Всадник умчался, оставив после себя тот страх, что сметает людей, как ветер песчинки. Селение вмиг поднялось, и подъехавшему Арзаку пришлось остановить Белонога, чтобы пропустить повозки с детьми и пожитками, верховых и пеших с узлами в руках. Все спешили покинуть опасное место.
— Поворачивай в Ольвию, чужеземец! — закричали ему со всех сторон. — Сатархи идут! Сатархи в полдня перехода!
Арзак махнул рукой на селение, давая понять, что его путь пролегает в той стороне и он не намерен менять дорогу.
— Тебе жизнь не мила или бандитов-сатархов не знаешь? Посевы вытопчут, скот угонят, кого схватят — на смерть уведут.
Сатархов Арзак знал. Даже у скифов, снимавших скальпы с убитых, сатархи считались жестокими. Это племя жило одним разбоем и мало чем отличалось от коварных. прибрежных разбойников тавров. Всех, кого удавалось взять в плен, тавры приносили в жертву своей богине. Тела сбрасывали с утёса, а отрубленные головы выставляли на длинных шестах для охраны домов. Степные разбойники были опасны, но повернуть под защиту Ольвийских стен означало потерю двух дней. Можно ли было позволить такое?
«Проскочу, — решил Арзак. — Степь широка».
