Стал виден помост. В середине под тростниковым навесом лежали Савлий и Гунда. По правую руку царя высилась груда оружия. Арзак посветил, и светлыми бликами вспыхнуло золото, осуждённое на вечную темноту: мечи, акинаки, гориты, точильные камни, оправленные в пластины, обручи. Плошка с язычком пламени двинулась влево. Засверкали гривны, браслеты, кольца, бронзовые зеркала — всё, что лежало около Гунды. Заставив себя смотреть на лицо, застывшее под высоким венцом со щитками подвесок, Арзак подошёл ближе.
— Благоденствуй в вечной жизни, супруга царя, — произнёс он плохо слушавшимися губами. — Я пришёл вернуть тебе долг, чтобы всё было оплачено. Ты сама придумала уговор, по которому меняла Одатис на три золотых браслета. Я предлагал браслеты маленькому человечку, вызволившему меня из беды, — он отказался. Я хотел отдать их взамен на сонное зелье, но врачеватель не взял. Теперь Одатис со мной, и браслеты по праву принадлежат тебе. Прими своё золото и не мсти нам, оставшимся жить на земле.
Арзак сдёрнул с запястья браслеты с оленями и конями. Громко звеня, они упали в сверкавшую золотую груду.
Как ярко светило солнце! Каким праздничным было синее небо в убранстве из распушённых облаков-перьев!
Арзак подошёл к побратимам и склонился над спящей Одатис. Сон оставался по-прежнему крепким. Поглощавший лепёшки с салом Лохмат не забывал то и дело лизать хозяйку. От прикосновения шершавого языка у Одатис даже ресницы не вздрагивали.
— Утром проснётся, — сказал Арзак. — Филл, пригони из ложбины коней.
— Слушаюсь, предводитель.
— Исправим, что порушили, и в путь.
Засыпать подкоп было легче, чем вырыть. Арзак и Ксанф быстро разделались с этой работой. Сверху для верности набросали камней, чтобы могильные воры не догадались о лазе. Арзак не хотел оказаться сообщником охотников за царским имуществом. К тому времени, когда подкоп был завален, подоспел Филл с четвёркой коней, оставленных у Волчьей пасти. Белоног и Лохмат так обрадовались встрече, что, глядя на их прыжки, Филл сказал:
— Наверное, эти двое однажды на закате выпили чашу братства и с той поры сделались побратимами.
Арзак рассмеялся.
— Звери могут дружить, как люди. Белоног с Лохматом знают друг друга с рождения.
Он развернул персидское платье, которым снабдил его маленький человечек, и надел поверх платья Одатис, на случай нечаянной встречи.
— Если кто и увидит мою невесту, решит, что три скифа везут пленного перса, — сказал Филл, и маленький отряд покинул стойбище Вечности.
Одатис лежала в седле Арзака. Предназначенный ей Олешек скакал пока налегке. Ксанф и Филл ехали каждый на своей лошади. Лохмат бежал следом за Белоногом. Иногда, радуясь воле, он описывал большие круги и оказывался около Тавра.
— Привыкай к хозяину, верный кути Лохмат! — кричал тогда Филл. — В Ольвии будешь жить в моём доме.
Потом наступил вечер. Длинный, полный событиями день подошёл к концу. С заходом солнца разбили привал и, когда все успокоились, Филл, сидевший рядом с Одатис, произнёс:
— Готовь щит, Арзак. Праща раскручена, камень летит.
— Боя не будет, брат, спрашивай, — тихо ответил Арзак.
— Я буду говорить долго.
— Наше время — вся ночь.
— Тогда слушай. У моей матери была сестра. Её все любили. «Боги дали ей красоту и вложили в грудь благородное сердце» — такими словами вспоминают о ней в нашем доме и в доме великого врачевателя Ликамба. Ликамб и сестра моей матери были мужем и женой. Сначала они жили в Пантикапее — городе на другой стороне Понта, потом из-за целебных источников Ликамб решил перебраться в Ольвию. Он выехал первым, но жены не дождался. Буря разбила корабль, на котором она плыла, и все, кто был на корабле, утонули. Море выбросило на берег только обломки мачты. В нашем доме до сих пор вспоминают, как страшно страдал Ликамб.
Одатис спала. Арзак, Ксанф и Филл сидели тесным кружком. Их колени соприкасались, глаза смотрели в глаза.
— Знаешь, почему мы с Ксанфом оказались в степи? — повысив голос, с вызовом задал вопрос Филл.
— Говори.
— Мы отправились в степь, чтобы вернуть Ликамбу его жену. Готовься, Арзак. Камень летит. Вот он: её звали Миррина?
— Да.
— Почему ты скрывал это от нас?
— Она закляла меня молчать. Я плохо выполнил клятву. Красота ваших храмов и статуй вырвала имя, и ты его подобрал.
— Это так. Ты выдал себя на агоре, и я стал прислушиваться к каждому твоему слову. Я понял, что тебе знаком город, хотя ты в Ольвии не был, я услышал, что ты напеваешь песни, которые пела мне мать. Потом я подслушал твой разговор с Ликамбом, хотя добродетельный Ксанф хватал меня за хитон, чтобы удержать от дурного поступка. Скажи, Арзак, скиф из племени царских скифов, ты знал, что Миррина была женой врачевателя?
— Миррина рассказывала о героях и храмах. О себе она говорить не любила. Я не знал, кто был её мужем, но догадался об этом, когда Ликамб говорил со мной в подземелье.
— Догадался и промолчал?
— Я передал бы Миррине каждое слово, сказанное Ликамбом, я сказал бы ей: «Возвращайся», но я не мог нарушить запрет.
