— Ты прав, — коротко соглашается Говард. — Ну ладно, мне пора. До завтра.
— Ты что, с кем-то разговаривал там? — спрашивает Хэлли, когда он выходит из ванной.
— Я пел, — отнекивается Говард.
— Пел? — Она щурится. — Ты действительно принимал душ?
— А? — Тут Говард понимает, что забыл о ключевом элементе своего маскарада. — Ах да — я просто голову не стал мыть. Вода холодная.
— Холодная? С чего это? Она не должна быть холодной.
— Я хочу сказать — там холодно. В душе. И я вышел. Да это не важно.
— А ты не заболел?
— Нет, все хорошо.
Он садится за стойку. Хэлли наклоняется и внимательно в него всматривается:
— Ты как-то разрумянился.
— Говорю тебе — все хорошо, — повторяет Говард, уже несколько раздраженно.
— Ладно, ладно…
Она отходит и ставит чайник. Он отворачивается к окну и молча пробует на вкус имя
Их дом находится километрах в шести от Сибрука, если ехать по четырехполосному шоссе, на переднем крае пригородного квартала, медленно штурмующего Дублинские горы. В детстве Говард катался здесь на велосипеде вместе с Фарли — в ту пору здесь еще был сказочный, залитый солнцем лес, где стрекотали кузнечики. Сейчас это место выглядит скорее как поле боя: горы грязной земли, а между ними — рвы, наполненные дождевой водой. На другой стороне долины строят Научный парк, и каждую неделю ландшафт еще немного изменяется: срезают очередную выпуклость холма, и появляется очередное плоское место.
— Что это у тебя? — Хэлли приносит две чашки.
— Книжка.
— Без дураков. — Она забирает книгу у него из рук. — Роберт Грейвз, “Проститься со всем этим”.
— Я просто купил ее по дороге домой. Это про Первую мировую войну. Я подумал, ребятам это понравится.
— Роберт Грейвз — это не он написал роман “Я, Клавдий”? По нему еще сняли телесериал.
— Не знаю.
— Да, он самый. — Она проглядывает, что написано на обороте обложки. — Вроде бы любопытно.
Говард уклончиво пожимает плечами. Хэлли откидывается на спинку стула и наблюдает за тем, как его глаза беспокойно бегают по поверхности стойки.
— Почему ты себя так странно ведешь?
Он замирает:
— Я? Ничего подобного.
— Правда, странно.
Внутреннее смятение: Говард отчаянно силится припомнить, как он ведет себя с ней обычно.
— Просто был такой длинный день… О господи… — невольно стонет он, видя, что она вынимает из кармана рубашки сигарету. — Ты снова будешь курить эту гадость?
— Опять ты…
— Это вредно. Ты же сама говорила, что собираешься бросить.
— Ну что сказать тебе, Говард? Я наркоманка. Безнадежная жалкая наркоманка, угодившая в сети табачных компаний. — Она чуть наклоняется к зажигалке, и кончик сигареты загорается. — Да перестань — я же вроде не беременна.
Да, точно — именно так он обычно ведет себя с ней. Теперь он вспомнил. Они уже довольно давно общаются только при помощи замечаний, упреков и колючек. И важные вещи, и пустяки одинаково разжигают споры — даже когда никто и не собирается спорить, даже когда он или она лишь пытается сказать что-нибудь приятное или просто констатировать безобидный факт. Их отношения напоминают неисправную деталь какого-то прибора, который при включении лишь беспорядочно жужжит, а когда пытаешься выяснить, в чем же состоит неполадка, бьет тебя током. Самым простым выходом было бы просто не включать этот прибор, а поискать ему замену; впрочем, Говард пока не готов рассмотреть такое решение.
— Как твоя работа? — спрашивает он примирительным тоном.
— А… — Она отмахивается, как бы отряхивая с пальцев дневную пыль. — Сегодня утром я написала отзыв о новом лазерном принтере. А потом почти целый день пыталась разыскать в “Эпсоне” кого-нибудь, кто бы подтвердил мне спецификацию. Обычная неразбериха.
— Какие-нибудь новые прибамбасы?
— Да, есть тут кое-что… — Она достает маленький серебристый прямоугольник и протягивает ему. Говард, нахмурившись, рассматривает эту штуковину — она тонкая, как карточка, и меньше, чем его ладонь.
— А что это?
— Видеокамера.
— Вот это — видеокамера?!
Она забирает у него устройство, отодвигает крышку и возвращает ему. Камера издает едва слышное урчание. Говард поднимает ее и направляет на Хэлли; на крошечном экране появляется ее вполне четкое изображение, а в углу мигает красный огонек.
— Невероятно! — смеется он. — А что еще она умеет?
— “Превращать каждый день в лето!” — зачитывает Хэлли из пресс-релиза. — “Модель
— Живее, чем в жизни, — это как?
— Она корректирует изображение во время записи. Компенсирует слабое освещение, повышает яркость цветов, придает предметам блеск и так далее.
— Ого! — Ему видно, как голова Хэлли ныряет куда-то вниз — она тушит сигарету, — а потом снова выныривает.
