Рупрехт прекращает расхаживать по комнате и довольно грубо набрасывается на Денниса:
— Ладно, пускай Сибрук — это давно забытое и заброшенное поселение фей, пускай сестра Найелла действительно слышала музыку, — ну так и что? Какое это имеет отношение к моему эксперименту?
На это экспромтом отвечает Джефф:
— Э, Рупрехт, да ты же сам говорил, что, наверное, на результат опыта прошлой ночью могли повлиять какие-то неизвестные внешние факторы…
Рупрехт уже открывает рот, чтобы что-то возразить, но потом закрывает его и просто отворачивается, бормоча что-то неразборчивое и размахивая руками, совсем как бродяга в подземном переходе.
— Да, это звучит более чем необычно, — признает Деннис. — Но разве ты сам не говорил как-то, что ученый должен быть открыт всем возможностям — даже самым странным и пугающим?
— Да, ты сам так говорил, — подтверждает Джефф.
— И разве не ты говорил, что М-теория — это самая странная и необычная теория во всей истории науки? — гнет свою линию Деннис. — Да и этот твой профессор Тамаси — разве он не говорил всегда, что мы сумеем вовремя овладеть гиперпространством, чтобы спасти Землю, только если к нам явится некая высшая цивилизация и передаст нам нужную технологию? Ну а что, если эта технология уже здесь? Что, если эти пришельцы уже побывали здесь, а потом снова исчезли, еще три тысячи лет назад, но ворота-то их остались здесь? Что, если все это время ключ к М-теории находился буквально под самым твоим носом?
— Слово “могильник” начинается с буквы М, — задумчиво замечает Марио.
— Точно, Рупрехт! И “музыка” тоже!
— Ну хорошо! — Рупрехт, чье сопротивление уже сломлено, морщится от отвращения к себе. — Допустим, такое и возможно. Но почему тогда этот могильник — почему он внезапно перестал влиять на мой эксперимент?
— Ну, не знаю. Может… — Деннис постукивает себя по виску, как будто пытается завести старые часы, — …может, его влияние сильно колеблется. Может быть, именно в тот момент первого эксперимента был какой-то всплеск активности, ну а обычно это влияние не выходит за пределы той потайной комнаты.
— Значит, если бы можно было каким-то образом пробраться к той комнате…
Впервые с той минуты, когда таинственно исчез “Оптимус-Прайм”, в подвальном помещении снова воцаряется напряженная атмосфера, словно что-то вот-вот должно неминуемо произойти…
И тут телефон Скиппи издает сигнал о полученном новом сообщении. И каждый — еще не успев взглянуть на ошарашенное лицо Скиппи — уже знает, от кого оно.
В ночь разрыва Хэлли спала на диване. Она ни за что не желала ложиться в кровать, как Говард ее ни умолял; было совершенно ясно, что она вовсе ушла бы из дома, если бы ей хватило сил. Говард был ошеломлен тем, что она так легко сдалась. Он ожидал криков, ругани, ударов. Но она просто бессильно рухнула на кушетку, как будто он подкрался к ней сзади и ударил ее по затылку; она плакала больше и надрывнее, чем во все предыдущие разы, когда ей случалось плакать. И он никак не мог ее утешить — он превратился в какое-то чудовищное существо, чье прикосновение только причиняет боль.
На следующее утро она ушла. С тех пор он ее не видел. Он лишь догадывается, что она живет у кого-то из разношерстной компании своих друзей, которые появились у нее за время жизни в Ирландии: среди них и коллеги по работе, и американцы, с которыми она познакомилась на форумах для экспатов, и прочие эмигранты и отщепенцы, так или иначе очутившиеся на обочине дублинской жизни. Она наведывается в дом в отсутствие Говарда и понемногу забирает свои вещи: всякий раз, приходя домой с работы, он обнаруживает исчезновение какой-нибудь очередной мелочи, словно его грабят в рассрочку.
Без Хэлли дом стал другим. Хотя в гардеробе по-прежнему висит ее одежда, хотя ее фен по-прежнему лежит на туалетном столике, а ее бритва — на полочке в душе, комнаты кажутся опустевшими, оголенными; ее отсутствие в доме очень бросается в глаза — становясь, по законам оксюморона, чем-то вроде физического присутствия, зримого и осязаемого, как если бы после ее ухода в воздухе осталась эта пустота, принявшая ее форму. Наступила какая-то новая тишина, которую постоянно включенное стерео заполняет лишь частично; воздух, который встречает теперь Говарда, когда он отпирает дверь, чист, не прокурен, лишен всяких запахов и дыма, пригоден для дыхания.
— Эх, зря, по-моему, ты рассказал ей про Орели, — говорит Фарли. — Мне кажется, можно было этого не делать, расстаться просто так.
— Но это было бы нечестно — рассказать только половину истории.
— Ну а так ты сжег мосты, Говард. Теперь она к тебе не вернется.
Говард вздыхает:
— А что мне оставалось делать, Фарли? Если сунул руку в огонь… Ну, знаешь?
— Это что — поговорка?
— Ну, так мой отец любил повторять. Если сунул руку в огонь — значит, тебе придется принять единственно верное решение: вытащить руку. Орели оказалась катализатором, вот и все. Рано или поздно это все равно произошло бы.
