— Верно. Лодж думал, что, поскольку электромагнитные волны способны проходить по эфиру, общение с мертвыми не просто научно доказуемо, но даже вполне доступно при помощи современных средств техники. Судя по тому, что рассказывал Раймонд о Стране Лета, погибшие солдаты могли слышать тончайшие звуки, исходившие из мира живых, — особенно музыку, некоторые образцы музыки способны были проходить через завесу. И вот Лодж в своей книге попытался описать основные принципы того, как можно наладить такое сообщение между мирами.
— И что было дальше?
Рупрехт нависает над столом, и кажется, будто он парит над своим стулом; Говард, которому от этого становится как-то неуютно, делает попытку отодвинуть свой стул чуть-чуть назад, но обнаруживает, что ножки намертво приварены к полу.
— Да ничего, — отвечает он.
— Как это — ничего? — недоумевает Рупрехт.
— Ну, все провалилось. Точнее, я хочу сказать, он ошибался — с самого начала ошибался. Потому что никакого эфира не существовало. Не существовало никакой таинственной субстанции, которая соединяла бы все со всем остальным. Лодж сделался посмешищем, а его репутация оказалась погублена.
— Но… — Рупрехт недоверчиво смотрит в стол, совсем как инвестор, которому сообщили, что весь портфель его ценных бумаг упал в цене. — Но почему же ничего не вышло?
Говард не совсем понимает, в чем дело, почему Рупрехт принимает все это так близко к сердцу.
— Думаю, здесь важно помнить, в какой среде работал Лодж, — осторожно говорит он. — Да, он был выдающимся ученым. Но еще он был отцом, недавно потерявшим сына. Другие защитники спиритизма находились в сходном положении: например, сэр Артур Конан Дойль, у которого война тоже отняла сына. Люди, которые покупали книгу Лоджа, те, кто сам проводил спиритические сеансы, солдаты в окопах, которым являлись призраки убитых товарищей, — все они пребывали в состоянии скорби. Это был мир, буквально лишившийся разума от горя. В то же время это была эпоха, когда наука и техника обещали дать ответы на любые вопросы. Вдруг появилась возможность разговаривать с человеком, находящимся на другом конце света, — так отчего тогда нельзя разговаривать с умершими?
Рупрехт, затаив дыхание, остекленевшим взглядом смотрит ему в рот.
— Но в том-то и дело, что это невозможно, — говорит Говард, и повторяет: — Невозможно, — как бы обороняя свои позиции от враждебности, с какой встречается эта информация, — от взгляда, в котором читается и уныние, и непокорство.
— Но он ведь утверждал, что в ходе экспериментов разговаривал с умершими, — говорит мальчик.
— Да, но это следует понимать как проявление…
— Но ведь если ему никто не верил, это еще не значит, что он говорил неправду.
— Понимаешь… — Говард даже не знает, что на это ответить.
— Да ведь есть куча вещей, которым люди не верят, хотя это правда. — Голос Рупрехта, хотя он и не повышает его, почему-то начинает звучать более интенсивно, привлекает к себе внимание, и иностранная пара поднимает глаза от карты. — А куча всякой ерунды, в которую верят, от этого не становится правдой!
— Пожалуй, это так, но это еще не значит…
— Откуда вы знаете, что он ошибался? Откуда вы знаете, что солдатам и остальным людям просто померещилось то, что они видели? Откуда вы знаете?
Он произносит все это с таким яростным напором, что его рыхлое лицо, порозовев, напоминает злобную медузу, и Говард предпочитает не противоречить ему; он просто кивает, глядя на полурастаявшие кубики льда на дне своего пластикового стакана. Туристы встают и выходят из кафе.
— Давай я расскажу тебе о другом знаменитом человеке той эпохи, — наконец говорит Говард. — Это Редьярд Киплинг, писатель. Среди прочего, он написал “Книгу джунглей” — ты наверняка видел фильм — помнишь Балу? Трам-пам-пам, я хочу быть как ты…
Рупрехт смотрит на него в недоумении.
— Ну, не важно. Когда началась война, единственный сын Киплинга, Джон, захотел записаться в добровольцы. Но, поскольку ему было всего шестнадцать, Киплингу пришлось пойти на всякие ухищрения, чтобы его взяли на службу. Один его друг был командующим Ирландского гвардейского полка, и его трудами Киплинг устроил сына на фронт. Джон отправился проходить военную науку, а через год его отправили на Западный фронт. Через сорок минут после начала первого сражения он бесследно пропал, и никто его больше не видел.
— Киплинг был сломлен горем. Он погрузился в отчаяние. Он так убивался, что, хотя раньше он всегда бранил спиритические сеансы, называя их шарлатанством, теперь был уже готов даже на это средство — лишь бы войти в контакт с сыном. Но потом к нему обратился полковник из Ирландского гвардейского полка. В каждом полку создавались записи о его участии в войне, и полковник предложил Киплингу написать для их полка такую книгу.
