Народ, изнуренный поборами, как ни странно, приветствовал Львиное Сердце восторженно. Но это легко можно было объяснить. Ведь государь отсутствовал в Англии, когда со всех и каждого сдирали огромные суммы в дополнение к освященным столетиями податям. Он сидел в тюрьме, и это придавало королю-крестоносцу ореол мученика. Сознание крестьянина было слишком прямолинейным, чтобы связать находящегося в плену правителя и деньги, которые собирают по всей стране ему на выкуп. Простолюдина больше занимали дожди, урожай зерна, приплод у любимой коровы, а его ненависть была направлена — вот на этого гнилозубого сборщика налогов, вот на этого шерифа, который сажает недоплативших в тюрьму, вот на этого толстобрюхого монаха, болтающего о Божьей благодати, когда дома жрать нечего.
Но теперь король вернулся, и в душе каждого, кто его приветствовал, дремала надежда — вот приехал государь, уж он разберется. Уж он уймет беспокойных сборщиков, уж он поможет беднякам, которым деньги брать неоткуда. Что королю, скорее всего, не до таких мелочей, как чьи-то пенсы и шиллинги и чья-то разбитая жизнь, в сознании уже не умещалось.
Ричард принимал восторженный прием как должное. Он то и дело оглядывался на Дика, неизменно державшегося поблизости, и многозначительно кивал: мол, помнишь, что я тебе говорил? Молодой рыцарь не реагировал никак, и его величество остался в приятной убежденности, что сумел наставить графа Герефорда на путь истинный. А Дик думал лишь о том, что его отец совсем не знает настоящей жизни — лишь вершки, то есть то, что можно разглядеть с высоты трона.
До Лондона отряды короля добирались две недели. От замка к замку, от городка к городку армия все росла, и скоро улыбки крестьян стали кривоваты — по прежней памяти они, чествуя государя, прикидывали, во что им обойдется один постой этой оравы, где все требуют еды и питья. Его величество ничего не хотел знать. Он не слишком-то любил Англию, предпочитая пологим холмам и рощам дубов и тиса равнины и леса Франции. Ибо хоть и родился тридцать шесть лет назад именно в Англии, в Оксфорде, но вырос на материке. Он почти не знал английского, зато прекрасно владел добрым десятком французских наречий и чувствовал себя настоящим французом.
Плантагенет являлся в свое королевство только за деньгами.
И теперь, несмотря на перехваченный выкуп, он собирался содрать с Англии сколько сможет. Его внутреннему вожделеющему взору уже открывались целые груды золота, в которое он погрузит руки до локтя, а потом потратит его по своему усмотрению — и на корабли, и на доспехи, и на оружие, и на лучших воинов — и, конечно, на предметы роскоши. Как же без этого? Какой король без золотой посуды, без драгоценных тканей, без фавориток, увешанных ожерельями и браслетами?
Лондон встретил своего короля гирляндами, связанными из еловых и сосновых веток. Зимой неоткуда взять цветы, но купцы, надеясь на снисхождение вернувшегося государя, раскрыли двери своих хранилищ и отдали сотни ярких лент и десятки кусков цветастой ткани. И то и другое ненадолго превратило серый, угнетенный туманами и дождями город в место праздника.
Золота, которое Ричард но случаю вступления в Лондон навешал на себя, хватило бы, чтобы украсить рождественскую елку. Он все еще ездил на арабском жеребце, который недолюбливал венценосного седока за изрядную тяжесть, но повиновался его сильной руке, хоть и норовил цапнуть зубами за ладонь или колено. Лондонские улицы не пришлись коню по вкусу, он заплясал прямо под одной из триумфальных арок, едва не скинув его величество, отяжелевшего от доброго десятка фунтов драгоценного металла. Ричард легко совладал с жеребцом.
Эта короткая борьба властителя с конем встретила отклик в душах лондонцев, и те, лишний раз увидев в своем короле великого воина и рыцаря Креста, разразились приветственными криками. В качестве уступки своему духовнику и Герефорду Львиное Сердце метнул в толпу горсть серебра. Монеты сверкнули в воздухе бледным веером и полетели под ноги людям, стоящим по щиколотку в грязи. На месте, где серебро упало в лужи, немедленно образовалась дикая свалка и нередко случалось так, что одетый в отрепья нищий давал по зубам наряженному в дорогое сукно преуспевающему мастеру, тоже потянувшемуся за королевской подачкой.
Ричард расхохотался и поехал дальше. Для него раздача милостыни была еще одним светским развлечением.
Дик ехал с каменным лицом Он не видел ни драки, ни серебра, ни триумфальных арок, ни мрачного Лондона: он думал о Серпиане и о Далхане, потом мысль перескакивала на раненого Трагерна — где-то он сейчас. Наверное, не на Авалоне. После встречи с Далханом его к Авалону и близко не подпустят, куда уж там. Он может быть в Уэльсе, где-нибудь в Гвиннеде или в том же Озерном Крае, где Дик прожил почти целый год. О том времени молодой рыцарь вспоминал с нежностью. Покой и мир, которым он насладился в диаспоре друидов, стали для него настоящим откровением. Сердце отдыхало при одном воспоминании об этом.
Но прожить там всю жизнь Дик не согласился бы. Это не для него.
