Рыба не ловилась; к слову, он совсем не умел рыбачить. Под солнечным сентябрьским небом речная пелена мягко переливалась медью, и ни ветерка, ни тучки. Пустое ведро укоряло и раздражало его, хотя Тамара, рыжеволосая и полноватая соцработница, уверяла, что монотонная деятельность, пусть то рыбалка или вязание, выжигание или дартс, обязана успокаивать, урезонить поток дурных и болезненных мыслей. Но с рыбами получалось наоборот, и гадкое ведро насмехалось над ним.
Слава вскакивает с раскладного стула, хватает ведро и швыряет в реку. Течение недолго несёт его, но потом ведро захлебывается и тонет.
– Доволен, сучий ты потрох?! Набил брюхо чистой водицей! – выкрикивает Слава.
За его спиной, каркая, посмеивается Фролов, местный одноглазый пират, утерявший где-то правую ногу – вместо неё деревянный протез – и преданного какаду.
– С жестянкой воюешь? Ну, ты балбесина, Славик!
– Пошёл прочь, старик недобитый! Вот выберусь отсюда и завалюсь в роскошный ресторан и объемся жареной сёмгой.
– Про тунца слыхивал? Нынче хвалёная рыбёха, а раньше, когда я ловил её в японских водах, она там совсем за паршивую принималась. Вообрази, тунец, да и не нужен никому.
Фролов переминается с ноги на протез и ждёт, когда на плечо усядется странствующая птица. Но попугай не торопится.
– Нахера б мне знать про тунца?
– А ведь радовался бы, поблажки делают, не всем так.
– Ты, старый, чокнулся, если считаешь, что я тут прохлаждаюсь.
Появляется медбрат, высокий и крепкий мужик в белом халате, и сообщает, что время вышло, что пора обедать и в зал для терапии.
– Вообрази, – потешается Фролов, – если на обед подадут треску или карпа!
Коллективная терапия устроена вот как; сбор в небольшом зале, где установлены кресла с высокими спинками, как в кинотеатре. Грозная Тамара садится, свесив ноги в проходе, другие занимают любые места поблизости. Не обязательно друг на друга смотреть, не важно, слушаешь ты или нет. Задача – выговориться, очиститься, дать волю эмоциям.
Уже минут двадцать Слава слышит, как распинается о подробностях своей никчёмной жизни Вера, девушка милая, но крайне бестолковая. Её бросил парень или что-то в таком духе, оттого Вера спилась и по маминой воле загремела в центр реабилитации. После Веры выступает Михаил, такой же говнюк, как и остальные. Слава ничему из его исповеди не верит, всё показуха, всё ради УДО.
– Как бы ты не прятался, Слава, говорить всё равно придётся, – сообщает Тамара, находящаяся от него на расстоянии пяти кресел.
– Не буду я.
– И не надо. Но мы будем встречаться до тех пор, пока ты не сдашься.
– Я могу плести, ты знаешь, – предупреждает Слава.
– Мы поймём.
– Вера точно не врубится, ей вообще все пофигу, она зациклена на себе. Ей бы после рехаба самое то почилить в коммуналке, а не возвращаться в трёшку за МКАДом.
Вера возмущается, но суровая Тамара пресекает любую агрессию.
– Будешь говорить или пропускаешь?
– Иначе никакой амнистии?
– Не вылечишься. Сдохнешь в морозном подъезде. И ни одна собака не станет тебя будить, потому что не захочет касаться тела, измазанного блевотиной.
– Ободряюще! – Слава вздыхает. – Так и быть, расскажу короткую, но поучительную историю.
И Слава поведал, что ни о чём не жалеет, что бухать – его осознанный выбор. Что родился он тридцать лет назад, и ровно столько уже нет на свете его матери, которую он и угробил, выбираясь на свет. Папа его любил, несмотря ни на что, но тоже слишком рано ушёл. Старшая сестра до сих пор не простила его за мать, и потому с упоением упекла в этот концлагерь. Перебивался и подрабатывал, кем попало, а своё высшее образование давным-давно выкинул на помойку. Как же! И любил, и был любим, но со временем чувства опреснялись и выфильтровывались, так что приходилось просить прощения и нырять в запой.
Они стоят на заднем дворике, прямо у двери кухни, сюда пускают только персонал. Тамара чиркает зажигалкой и подносит пламя, дав Славе прикурить.
– Не такая уж ты и злюка, мать, – поёживаясь, говорит Слава.
– Кури, не болтай. Если заметят, мне такой втык дадут. – Поторапливает она и спрашивает: – Много соврал-то? Неужто, правда, всё у тебя так говёно?
– Приукрасил, не без этого.
– Мать умерла при родах?
Слава кивает, тут он был честен.
– И что же, выйдешь, и заливать по-новой?
Слава пожимает плечами.
А перед сном его допрашивают, как в школе. Выучил ли стих? Если нет, то никакого отбоя.
– Готов, могу, – кивает Слава и начинает читать, без выражения, но оно ни к чему. Кончает: – Но трепещи грядущей кары, страшись смертельного Христа, твои блаженства и кошмары, всё – прах, всё – тлен, всё – суета.
Работник морщится, что-то его смущает, а рядом, на соседней койке, хихикает Фролов. Но спать охота и медбрату; он отпускает Славу и командует отбой.
За стенкой, в соседней палате, кто-то дохает, чуть не задыхается. Другие ворчат – не выспаться. Так здоровый человек кашлять не будет, даже просмоливший всё нутро курильщик мучается поменьше, а этот того и гляди лёгкие выплюнет.
– Раздохался, пёс паршивый, – бурчит пират Фролов и с хрустом чешет затёкшую культю. – Не иначе, как чахотку подхватил.
