Скитальцы полностью

«Кто понимает красоту песка? Всем известна только прозрачность хрусталя, его гладкие, плавные линии – как будто дома были выстроены для того, чтобы быть прозрачными и гладкими. Они не понимают истинной красоты материала, не знают, что стены состоят из стекла с большим количеством примесей, что солнечные панели – это аморфный кремний, что стены покрыты металлом и снабжены полупроводниками из окиси кремния и что кислород внутри домов – побочный продукт декомпозиции силиката. Всё сделано из песка. Наши дома выращены из песка, как цветы, растущие в пустыне. Кто это понимает? Кто понимает, что прозрачность хрусталя и шершавость песчаника – две стороны одного и того же материала? Кто действительно понимает, что наши дома ничем нельзя заменить?»

Пьер опустил голову и обхватил ее руками. Перед его глазами оказалось белое постельное белье, и от этого у него немного закружилась голова и заболела сгорбленная спина. Он выпрямился. Спокойное лицо деда помогло Пьеру избавиться от волнения. На экранах мониторов мерцали светло-зеленые буквы и цифры, три продолговатые линии вновь и вновь скрещивались и расходились, и это походило на течение песка в чашах песочных часов, на ток времени.

«Хотя бы я понимаю природу вещей. Хотя бы мне ясно, что следует продолжать и передать потомкам. Дедушка, ты согласен с моим выбором, правда?»

Три дня спустя в Зале Совета происходила защита двух конкурирующих планов.

Пьер сидел один на самом дальнем ряду. Он не являлся участником никакой фракции. Руди действовал очень энергично, всё устроил с утра, представил Пьера разным законодателям и многословно расхваливал его. Как только началась защита, Руди пришлось перебраться на первый ряд. У Пьера такого желания не было.

Наблюдая за тем, как Руди всем подряд пожимает руки, Пьер оставался к этому равнодушен. Он понимал, что некоторые люди рождены, чтобы становиться центром внимания, а других такое внимание угнетает. Они с Руди всегда были разными. Даже в детстве Руди всегда вел себя так, чтобы все его замечали. Чем бы он ни занимался, на него всегда обращали внимание. Его научные работы постоянно цитировали и обсуждали. Не было для него большего огорчения, чем когда его игнорировали. Между тем Пьер знал, что большинство людей не такие. Чаще всего люди держались в тени и старались жить в безвестности.

Только внимание могло повлечь за собой еще больше внимания. Только возможность приносила еще больше возможностей. Это всегда было позитивной закольцованной обратной связью, и никакие настройки не могли изменить этого непререкаемого факта.

Законодатели сновали по залу, заканчивали сиюминутные приготовления. Если мимо проходил кто-то из старших, Пьер отвечал как можно более немногословно. Он был не умелец и не любитель вести светские беседы. Пьер занял место подальше от подиума и стал смотреть по сторонам, когда одна за другой начали загораться лампы и над бронзовыми макушками статуй стало появляться радужное гало.

Чья-то рука коснулась его плеча. Он обернулся и увидел, что рядом стоит Люинь.

– Привет, – сказала она. – Руди видел?

Пьер указал в сторону подиума.

– Только что был там.

– Может быть, он просто вышел на минутку. Я подожду.

С этими словами Люинь села рядом с Пьером.

– У вас сегодня презентация? – спросила она.

Пьер кивнул:

– Значит, ты решился.

– Да. А тебе кто сказал?

– Мой брат, – ответила Люинь и добавила успокаивающе: – Какое бы решение ты ни принял, всё нормально. Я уверена: ты всё досконально продумал.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Пьер. – Не сказал бы, что я всё основательно продумал.

Люинь посмотрела на него так, будто не знала, что сказать. Помолчав, она проговорила:

– Что-то настолько важное, что меняет судьбу страны, не решится из-за пары слов юнцов вроде нас с тобой. Так что не сходи с ума.

– Конечно, – отозвался Пьер. – Спасибо.

После небольшой паузы Люинь спросила:

– Как твой дедушка?

– Нормально. Никаких изменений в его состоянии.

– Доктор не говорил, когда он может выйти из комы?

– Нет, – покачал головой Пьер и через секунду добавил: – Может быть, он из нее не выйдет никогда.