Тория не опускала глаз — а он и не мог отвернуться, как бы ни хотел этого. Он увидел, как напряжённая надменность в её глазах сменилась холодным удивлением и на лоб легли две тонкие вертикальные складки; потом Тория чуть тронула тележку и взглянула на Эгерта уже вопросительно. Он стоял столбом, не в силах сдвинуться с места; тогда она вздохнула, и уголок её рта шевельнулся точь-в-точь как у декана — она будто досадовала на Эгертову недогадливость. Тут только он сообразил, что загораживает дорогу тележке; отскочил, ударившись о стену затылком, вжался в холодный камень всей своей мокрой, дрожащей спиной. Тория проследовала мимо — он ощутил её запах, терпкий запах влажной травы…
Шум тележки давно замер в глубине коридора — а он всё стоял, прижавшись к стене, и смотрел вслед.
…Дочка вошла в кабинет отца, неслышно притворив за собой дверь.
Декан сидел за массивным письменным столом; три свечи в высоком подсвечнике горестно роняли капли воска на тёмную, изъеденную временем столешницу. Негромко скрипело гусиное перо, и цветными кистями свешивались из множества книг пёстрые, любовно изготовленные Торией закладки.
Не говоря ни слова, она остановилась у Луаяна за спиной.
С самого детства у Тории сохранилась не вполне пристойная привычка — подкрадываться к увлечённому работой отцу и, заглянув через его плечо, заворожённо наблюдать, как танцует по чистому листу бумаги чёрное жало пера. Мать ругала Торию на чём свет стоит: подглядывать некрасиво, а главное — она ведь мешает отцу работать! Отец, впрочем, только посмеивался; так Тория и выучилась читать — заглядывая ему через плечо…
Сейчас декан занят был любимым делом — примечаниями к очередной главе из истории магов. То, что это примечания, Тория поняла, увидев в начале страницы два косых крестика; смысл же написанного дошёл до неё не сразу. Какое-то время она отрешённо любовалась пляской пера, пока, наконец, чёрные узелки букв не сложились для неё в слова: «…досужие домыслы. Представляется, однако, что чем меньшим могуществом наделён маг, тем ретивее он стремится восполнить этот недостаток внешними эффектами… Автор этих строк знаком был со старой ведьмой, обложившей данью целую деревушку, причём подать собиралась исключительно крысиными сердцами. Трудно предположить, откуда, собственно, у старушки возникла столь странная потребность; автору представляется, однако, что убиенные крысы служили одной только цели — заставить собственные крестьянские сердца трепетать при одном имени воцарившейся над ними колдуньи… История полна примеров и посерьёзнее — разного рода дешёвые штучки порой вводили в заблуждение не одних только неграмотных крестьян… Вспомним, что писал тот же Бальтазарр Эст в своих „Скудных нотациях“, которые, к слову сказать, далеко не так скудны: „Если над жилищем мага день и ночь стоят зловещего вида чёрные тучи, если окна гостиной за версту горят кроваво-красным светом, если в прихожей вместо слуги вас встретит цепной дракон, неухоженный и потому особенно зловонный, если, наконец, навстречу вам выйдет некто со сверкающим взором и увесистым посохом в руках — тогда вы можете быть совершенно уверены, что перед вами ничтожный колдунишка, сам стыдящийся собственной слабости. Самый никчёмный из известных мне магов не вылезал из плаща, расшитого рунами — по-моему, даже спал в нём; самый сильный и страшный из моих собратьев, чьего даже имени поминать неохота, предпочитал просторные заштопанные рубахи…“».
Декан помедлил и уронил перо.
— Ты цитируешь по памяти? — удивилась Тория. Декан усмехнулся с некоторой долей самодовольства.
— Я видела… его, — тихо сказала Тория.
Декан, безусловно, понял, что речь идёт вовсе не о великом маге Бальтазарре Эсте.
Затрещала свечка; Тория выпрямилась, взяла со стола маленькие щипцы и аккуратно подрезала фитиль. Спросила негромко:
— Кстати, кто этот сильный и страшный маг, который, по словам господина Эста, так любил старые обноски?
Декан усмехнулся:
— А это учитель Эста… Он умер лет сто назад.
Он замолчал и вопросительно уставился на дочь. Тория казалось рассеянной — но декан видел, что все её мысли вертятся, как собачки на привязи, вокруг одного очень важного для неё предмета. В конце концов предмет её размышлений обрёл, наконец, форму, вырвавшись словом:
— Солль…
Тория запнулась. Декан доброжелательно ждал продолжения; тогда она с трудом отодвинула тяжёлый фолиант и присела на освободившийся край стола:
— Это впечатляет… Шрам и… всё остальное. Ты даже не можешь себе представить, насколько он изменился… Ты ведь не видел его раньше… — она помолчала, покачивая ногой в узконосом башмачке. — Господин Солль… Блестящий надутый пузырь… И вот ничего не осталось — только порожняя оболочка, пустая крысиная шкурка. Право же, отец, зачем… — оборвав себя на полуслове, она красноречиво, с преувеличенным недоумением пожала плечами.
— Понимаю, — декан снова усмехнулся, на этот раз грустно. — Ты никогда не простишь, конечно.
Тория тряхнула головой:
