С трудом поднявшись, он выбрался на мост. Шарахнулся от проезжавшей кареты; медленно двинулся знакомой уже улицей, стараясь не выходить на её середину и постоянно озираясь — нет ли опасности. На лице его по-прежнему горели следы ударов.
Проходя через площадь, где красовалось на постаменте каменное привидение Лаш, Эгерт старательно обошёл группку молчаливых людей в таких же, как у привидения, плащах. В какую-то секунду ему померещились пристальные взгляды из-под нависающих капюшонов — но в то же мгновение серые фигуры повернулись и двинулись прочь.
Над входом в парфюмерную лавку красовалась огромная тряпичная роза — эмблема цеха; головка благородного цветка, напоминавшая скорее кочан капусты, безжизненно свешивалась с медного шипастого стебля. В широких окнах, подобно солдатам в строю, шеренгами замерли баночки и флакончики; у Эгерта закружилась голова от густого сладкого запаха, доносящегося из распахнутой двери; он поспешно миновал лавку — и замер. Странное, незнакомое чувство властно велело ему остановиться.
В лавке, в благоухающих недрах её со звоном упал тяжёлый, вдребезги разбившийся предмет, сразу после этого тонко вскрикнул детский голос и раскатилось ругательство; потом, отирая забрызганный чем-то рукав, из двери прошествовал долговязый господин с брезгливым выражением лица — видно, покупатель. Ещё потом хозяин лавки — Эгерт узнал его по всё той же обязательной розе, вытатуированной на внешней стороне ладони — за ухо выдернул на порог мальчишку лет двенадцати, ученика.
Такие сценки не были диковинкой в торговых, а особенно мастеровых кварталах — по десять раз на дню здесь кого-нибудь пороли, и прохожие не обращали особого внимания на крики наказуемых, предоставляя воспитательному процессу идти своим чередом. Мальчишка-ученик провинился, видимо, серьёзно, хозяин был рассержен не на шутку; остановившийся в пяти шагах Эгерт видел, как нервно сжимается рука с ремнём, и вытатуированная роза от этого чуть заметно шевелит красными лепестками.
Мальчишка был надёжно зажат между мощными коленями хозяина, Солль видел маленькое багровое ухо под клоком соломенных волос, круглый испуганный глаз да с другой стороны — розовое пространство между спущенными штанами и задранной рубашонкой. Мальчишка покорно ждал наказания; Эгерту вдруг стало плохо, тоскливо, тошно.
Хозяин ударил, и Солля накрыло волной боли.
Он стоял в пяти шагах — и непостижимым образом боль чужого мальчишки обрушилась на него с такой силой, будто сам он был без кожи, ободранный, как туша под ножом мясника. К ощущению боли примешивалось другое чувство, ничуть не лучше — Солль понял вдруг, что хозяину нравится лупить, что он даёт выход накопившемуся раздражению, что ему всё равно сейчас, кого бить — лишь бы сильнее, лишь бы с оттяжкой, лишь бы потешить изголодавшуюся душу. Эгерт не успел осознать, каким образом в нём открылось мучительное шестое чувство, и не успел удивиться: его стошнило прямо на мостовую. Кто-то рядом ругнулся; удары продолжали сыпаться, и Солль понял, что сейчас упадёт в обморок.
Он бежал, не разбирая дороги. Потом шёл; потом брёл, едва переставляя ноги. В каждом окошке, в каждой подворотне, в каждой улочке стояла боль — стояла высоко, как вода в переполненном колодце.
Это были только отголоски — сильные, слабые, острые и притуплённые; кто-то плакал, кто-то получал удары, кто-то наносил их, а кто-то маялся оттого, что хотел бить — но не знал, кого… Из одного окна на Эгерта будто дохнуло смрадом — человек, скрывавшийся в темноте комнаты, желал насиловать и желал так алчно, что Солль, как ни было трудно волочить ноги, побежал прочь. В другом окне жило отчаяние — беспросветное, ведущее в петлю; Эгерт застонал и прибавил шагу. В трактире дрались — у Солля мороз продрал по коже от чужого азарта, тёмного, слепого азарта тяжёлых кулаков.
Город нависал над Соллем, как зловонный ломоть ноздреватого сыра, испещрённого дырами окон и подворотен; ото всех сторон волнами исходило насилие — Эгерт ощущал его кожей, иногда ему казалось, что он видит его клочковатые сгустки, дрожащие, будто студень. Насилие переплеталось с болью, боль требовала насилия; временами отравленное Эгертово сознание мутилось и отказывалось служить.
К университету Солля вывела интуиция либо чудо. У входа его окликнул и, не получив ответа, нагнал удивлённый Лис:
— Эй, Солль!.. Да тебе, похоже, морду разбили?
Шкодливые глаза цвета мёда сочувственно заморгали — Лису, наверное, не раз и не два случалось получать схожие травмы. Глядя в его круглое мальчишечье лицо, Солль понял вдруг, что Лис действительно сопереживает и в сочувствии этом нет ни капли притворства.
— Ничего, братец… — Гаэтан усмехнулся шире. — Морда — она ведь не тарелка, однажды разобьют — впредь только жёстче будет…
Здание университета казалось островком незыблемого спокойствия среди моря зла; обессиленный Солль прислонился к стене и бледно улыбнулся.
