Она носила его в себе — долгих девять месяцев. Был день, когда она впервые ощутила в себе другое существо; теперь, в бреду, она металась по дому, прижимая ладони к плоскому, опустевшему навек лону.
Потом он явился из своего тёплого красного мира в мир прочих людей, и она потрясённо разглядывала узоры линий на его ладонях и пятках, пульсирующую кожу на темени и длинные ресницы над бессмысленными голубыми глазами.
Он был частью её, он ещё долго оставался немножечко ею, она на расстоянии чуяла, когда он весел и когда огорчён; она всегда пыталась сдержать грусть или внезапное раздражение, потому и он, она знала, мгновенно заплачет тоже…
Она бродила по дому, прислушиваясь к себе, слыша в себе нерождённого Луара — и не замечала ни одышливой, расхворавшейся няньки, ни забившейся в угол одичавшей дочери, ни развала и запустения, прочно поселившихся в загородном доме Соллей. По-прежнему не принимая ни крошки и живя одной только водой, она теряла силы и медленно умирала с голоду.
Фагирра больше не приходил к ней. Ей казалось, что могила его под её окном, и, проходя по двору, она бормотала успокаивающе:
— Лежи…
Она боялась, что теперь её сын никогда не родится.
Ноги мои болтались, не находя опоры, лошадиная спина ходила ходуном, а навстречу неслись ярко-зелёные ветви, серые и коричневые стволы, пронизанные солнцем, переплетённые ажурными тенями на густом и синем небесном фоне. Пальцы мои цеплялись за какую-то твёрдую ткань, за какие-то шнурки и ремешки не то на плаще Луара, не то на его куртке; Луаровы локти удерживали меня, не позволяя сползти с седла. Лошадь металась вправо и влево, огибая кусты; внутри у меня царила счастливая каша, мысли смешались от потрясения, а внутренности — от немилосердной тряски, и, глядя в скачущий по боками лес, я как никогда остро понимала, как прекрасна, как бесконечна и остра замечательная штука, именуемая человеческой жизнью.
Потом лошадь выбралась на дорогу и перешла на ровную, щадящую рысь. Луар молчал.
— Он не добрался до меня, — сказала я со счастливым смешком. — Его же подранили, кабана. Хотел, да не добрался, кобель недорезанный…
Почудилось мне или сжимающие меня локти Луара действительно чуть расслабились? Будто от облегчения?
Он по-прежнему молчал; я с трудом повернула голову, чтобы увидеть его лицо:
— Или я тронулась умишком, или ты заделался сразу Прорицателем, великим магом и атаманом разбойников?
Он что-то ободряюще гикнул — не мне, конечно, а лошади. Лес, в который мы въехали неделю назад с несчастным парнем Михаром, наконец-то закончился, и вдоль дороги распахнулись зеленеющие поля.
— Луар, — сказала я шёпотом, зная, что за шумом ветра он не услышит. — Спасибо, что ты пришёл…
Дорога повернула, и послеполуденное солнце разом ослепило меня, выстроив между мной и миром горячую белую стену.
— А я видела твоего отца, Луар, — прошептала я неслышно для самой себя. — Я видела Эгерта.
Он дал лошади шпоры. Несчастное животное, несущее двойную ношу и никак не ожидавшее от хозяина столь безрассудной жестокости, дёрнулось и перешло в галоп.
— А-а! — завопила я, цепляясь за Луара руками, подбородком и коленями. — А-а-а!
Лошадь тоже обижено закричала. Луар сжал губы и натянул уздечку — лошадь взвилась на дыбы, опрокидывая меня на моего спутника и давая возможность вблизи рассмотреть его сузившиеся, отчаянные глаза.
До самого вечера между нами не было сказано ни слова; вечером же, высмотрев у дороги большой и богатый с виду постоялый двор, Луар решительно завернул в ворота измученного коня, и той ночью мне воздалось сполна.
Он был уже не юноша — он был зрелый мужчина, исступлённо-нежный, умеющий любить и бережно и страстно — и даже медальон у него на голой шее, пластинка, постоянно попадавшая между нами, не мешала мне. Мы едва не разнесли в щепки ветхую гостиничную кровать — но самыми дорогими оказались минуты, когда, одновременно проснувшись в сером предутреннем свете, мы обнялись, не успев ещё открыть глаз, на ощупь.
Под окном радостно вопила синица. Хороший знак — птицы поют до рассвета…
— Ничего этого скоро не будет, — сказал Луар.
Я подождала. Спросила осторожно:
— А что будет?
— Не знаю, — он вздохнул. — Когда б я знал…
Синица звенела, как колокольчик. Медальон сполз с Луаровой груди и лежал теперь на его белом мускулистом плече; теперь я смотрела на Амулет Прорицателя ревностно, как на свидетеля нашей любви, и не сразу поняла, что бурые пятна на золотой пластинке не что иное, как ржавчина.
— Не смотри, — сказа Луар, не открывая глаз. — Мне неприятно, когда ты смотришь.
Я перевела взгляд на его лицо — на моих глазах ласковый ночной Луар снова превращался в бронированное чудовище, подмявшее под себя Сову.
— Он ржавый? — спросила я шёпотом.
Он открыл глаза. Накрыл Амулет ладонью и спрятал под одеялом:
— Да… Ржавчина — это знак… Что Тот, кто приходит извне, явился снова.
Синица за окном примолкла. По гулкой гостиничной лестнице дробно топотали шаги — вверх, вниз…
— Луар, — сказала я тихо. — Ты — маг?
Он посмотрел на меня почти испугано:
— Не знаю…
— А Сова? — спросила я ещё тише.
Он удивился:
