Я молчала, ковыряя ложкой подгоревшую кашу. Эгерт… Его вина, моя вина… Неужели я виновата и в этом?
Луар: «Пойди к ней, а я не могу…» Вот, выходит, Луар, как я выполнила твою просьбу…
Алана за обе щеки уплетала ломоть чёрствого хлеба. Настороженно поглядывала на меня — не захочу ли отобрать?
— Господин Эгерт сейчас далеко, — сказала я медленно. — Но он придёт… обязательно.
Нянька вздохнула, покачав головой, как бы говоря: поздно будет… Алана расправилась со своей коркой и теперь сидела, подобрав колени к подбородку. В какую-то секунду мне мучительно захотелось взять её на руки, прижать к себе — однако при первом же моём движении девочка подхватилась, готовая бежать.
— Да, — устало кивнула нянька. — Бедное дитё… Уж лучше в приюте, чем… так.
Что ты знаешь про приют, подумала я хмуро. Алана застыла в дверях, поглядывая на меня без приязни, однако с проблеском любопытства.
— За что их покарали, — прошептала нянька чуть слышно. — Только добро… Они только добро. Они… Такая любовь, девонька… и так наказать. Небо, Светлое Небо… — нянька тяжело поднялась, покряхтела и взялась за дужку ведра с водой, желая поднять его и водрузить на печку.
Ни слова не говоря, я приняла тяжёлое ведро из её рук.
У большого костра сидели люди, кто-то вставал и уходил к темноту, кто-то появлялся ниоткуда; малый костёр был только для двоих, только специально приставленный мальчишка время от времени подбрасывал хворост. Луар мимоходом подумал, что Сова любит устраиваться удобно.
— Более нету, — говорил Сова, щурясь на огонь. — Знаешь, погнило… Ещё было два тайничка, так погнило… Бумаги.
— Бумаги дорого стоят, — холодно сообщил Луар.
Сова удручённо посопел:
— Золотишко не гниёт… А бумаги вот… Папаша твой… того. Тоже за бумагами, за бумагами…
Он мечтательно прищурился; разглядывая его свирепое лицо, Луар снова тщетно попытался представить Сову-юношу, почти мальчика, преданного, обожающего слугу, да что там — раба…
Луар опустил голову. На коленях его лежал свёрнутый серый плащ и небольшой просмолённый мешочек.
— Всё думаю, — протянул Сова, — врёшь ты али не врёшь…
Эта ухмылка не раз, вероятно, вгоняла в пот и самых храбрых собеседников Совы — однако Луар смотрел бестрепетно и равнодушно:
— Что?
Сова медленно отвёл взгляд:
— Да вот… Что вселяется… Дух отца… В ребёнка, рождённого после его смерти…
Теперь ухмыльнулся Луар. Сова мельком глянул на него — и побледнел под своей бородой:
— Ты… Это…
Луар смотрел уже без улыбки. Сова подался назад, завозился, будто устраиваясь поудобнее — на самом деле борясь с желанием подняться перед лицом господина. Луар вздохнул и уставился в огонь.
Сова ничего не расскажет о Фагирре. Фагирра — «господин». О господах такого ранга молчат, и сыновьям их оказывают почести, и боятся переселения душ…
Он обратил внимание, что рука его сжимает за пазухой тёплый Амулет. Вздохнул, чуть расслабился, вытащил руку; разгладил лежащий на коленях свёрток.
Это плащ его отца. Это всё, что от него осталось…
Просмоленный мешочек он обещал себе вскрыть только в городе. Читать то, что вполне может считаться завещанием, на глазах Совы и выводка разбойников представлялось ему глупым и неестественным; теперь, однако, ему казалось, что неестественным будет медлить и не вскрыть мешок сейчас, немедленно…
Ветхие нитки решили его сомнения, разойдясь под пальцами и обнажив край плотной бумажной подшивки. Корочки из плотной ткани — нечто вроде амбарной книги с выдранными кое-где страницами, с пятнами плесени, с жёлтыми, плотно исписанными листами.
Забыв о Сове и о разбойниках, Луар подался ближе к огню; Фагирра писал убористо, чтобы больше поместилось, и небрежно — для себя. Не для чужих глаз. Не для сына, который спустя двадцать лет будет мучиться, разбирая строки: «И расхода тоже двадцать… Всего за весну тридцать пять, четырнадцать, девять… Вторую корову обязательно. Малышке приданое — пять впрок… Починить… Мяснику… Итого в остатке шесть… И детям башмаки — два…» Нервно водя ладонью по ветхим листам, Луар будто пытался стереть марево, дымку, отделяющую его от тогдашних забот Фагирры; поначалу он решил, что речь идёт о каких-то расчётах Ордена — но скоро понял, что это всего лишь записи рачительного хозяина, главы семейства, ведущего приходо-расходную книгу. Кто там у него жил в предместье? Мать, сестра с детьми и ещё одна — незамужняя… И брат, молодой парень. И вот кто, оказывается, ведал их хозяйством, и подсчитывал всё в точности, чтобы всех прокормить; и вот кто потом пришёл и в один день похоронил их всех…
Рядом горел огонь — но Луар поёжился, как от холода. Зачем — Мор? Он впустил его своими руками, отдал приказ — чего ради? Ради одной большой могилы?!
