В гарнизоне царили стыд и уныние; вдовы погибших в последней экспедиции проклинали и Сову, и в первую очередь Солля. Уцелевшие стражники роптали; упрёки и обвинения висели в воздухе, и не затихал за Соллевой спиной угрюмый раздражённый шёпот.
Эгерт заперся в своём кабинете — там и ел, и спал, и проводил бессонные ночи над потёртой картой. Время от времени ему являлись с донесениями специально посланные шпионы — сведения приходили скудные и недостоверные, разведчики боялись соваться слишком глубоко и удовлетворялись сплетнями деревенских баб… После долгих трудов удалось наконец изловить молодого, нахального и неосторожного разбойника — но на полпути к городу он попытался бежать, ранив одного из конвоиров, за что и был немедленно убит его разъярёнными товарищами. Эгерту приволокли бездыханный труп — но не родился ещё человек, способный допрашивать трупы…
В собственных глазах Эгерт походил на измождённого, больного дятла, с тупым упорством долбящего камень, долбящего день и ночь, расшибающего клюв — только бы не остановиться, не осознать в полной мере и свой позор, и ужас оттого, что сын его, чужой мальчик, скрестил с ним шпагу, сражаясь на стороне убийц…
В городе погибли ещё двое детей; в обычных ночных звуках горожанам мерещился звон колодезной цепи. Эгерт горбился над своим столом, не желая ни слышать, ни думать.
Сова… Сова являлся к нему ночью, Сова обнимал за плечи Луара, Сова смеялся и поигрывал обрывком цепи; вокруг свечки кружились ночные бабочки, огромные и чёрные, лупоглазые, как совы…
Стаи сов. Полное небо сов…
И Эгерт сам становился Совой и в полубреду вёл свой отряд по лесам и дорогам, изображённым на карте. Он добывал провиант и запасал воду, он жёг костры на стоянках и ставил часовых, и отправлял дозорных во все стороны — он перестал быть полковником Соллем, он был угрюмым разбойником, испепеляемым жаждой разрушения…
В другом сне он учил Луара фехтовать. Луар отчаивался и бросал шпагу — и приходилось утешать, уговаривать, начинать снова…
Поднявшись среди ночи, полковник Солль брал оружие и часами повторял длинные замысловатые комбинации, и срезал клинком огонёк свечи, и медленно, по волоску, состругивал свечку до самого основания, пока не оставался на столе плоский как монета пенёк…
Ночной патруль видел человека в плаще. Тот не откликнулся на приказ остановиться и исчез, будто провалившись сквозь землю; в качестве трофея лейтенант Ваор доставил полковнику Соллю обрывок цепи. Разговоры не стихали, по городу ползли слухи один другого страшнее — а во сне Эгерт выбивал шпагу из рук своего сына…
Из рук сына Фагирры.
Бывало, что после ночи сидения над картой он возвращал себе способность соображать, сунув палец в огонёк оплывшей под утро свечки. Так бывало в Осаду…
Но тогда он защищал жену и сына.
Городской судья явился на закате — случайно либо по тонкому расчёту, ибо это было лучшее для Эгерта время, самое спокойное и трезвое. Судья явился сам, не утруждая полковника приглашением, — и лейтенант Ваор тянулся в струнку, потому что судья традиционно был самым страшным в городе человеком.
Эгерт поднялся навстречу, — протягивая руку, он пытался сообразить, явился ли к нему старый приятель либо официальное лицо. У судьи были жёсткие, холодные пальцы.
— Ты безжалостен к себе, — судья опустился в предложенное кресло. — Пусть наши враги всю жизнь выглядят так, как ты выглядишь сейчас… Неужели стратегические заботы и впрямь не оставляют времени для сна?
— У меня будет время отоспаться, — отозвался Эгерт глухо. И добавил с усмешкой: — Как, впрочем, и у всех нас…
Судья кивнул:
— Да, мой друг… Но Сова отправится на покой чуть раньше, чем мы — ведь так?
Он вдруг улыбнулся — спокойно и открыто, и у Эгерта полегчало на душе.
С городским судьёй его связывали давние и сложные отношения; во время Осады человек по имени Ансин был сподвижником Солля, и сподвижником ценным. Эгерт был нечеловечески храбр, но мужество оставило его, когда необходимой стала показательная казнь десятка бандитов и мародёров.
В глазах горожан такая расправа была доблестью и проявлением власти, едва ли не подвигом — но Солль покрывался липким потом при одной только мысли, что на его пути к победе придётся учиться в том числе и ремеслу палача, вешать, хоть и чужими руками.
