Малышева отхлебнула большой глоток. Когда она смотрела на красное, обветренное Эдиково лицо, ей казалось, что она тоже жутко замерзла на улице.
Неловкое молчание залили второй порцией виски. Потом еще одной. И еще.
Через полчаса Эдик и Малышева снова сидели обнявшись. Обхватив кружку с виски двумя руками – так обхватывают иногда чашку с горячим чаем, желая согреться,– она смотрела словно сквозь нее и грустила, отчего на глаза наворачивалась слеза.
– Знаешь, как она мне сначала нравилась? – откровенничал пьянеющий Эдик.– Такая... Такая... У! Потом – стали жить вместе, поженились... и надоело. Потому что она вялая, как вобла.
– Вяленая.
– Что?
– Вобла – вяленая, а не вялая.
– Я и говорю: вяленая, как вобла.
– В смысле?
– Дура!
– А!
– Шуток не понимает! Нам наручники подарили на годовщину свадьбы. Я ей: давай попробуем, а она мне – «по{50/accent}шло!»: дура.
– И вовсе ничуть и не пошло.
– Вот и я говорю.
– И мне даже нравится!
– А на ком?
– На мне.
– И мне – на мне...
Эдик, пораженный собственным каламбуром, замолчал, а потом стал целовать обмякшую и какую-то даже потекшую от виски Малышеву. Она подчинялась, став в его руках восковой куклой, а потом вдруг стала яростно отвечать и даже укусила его за губу.
– Ну, я иду? – спросил он, влекомый навязчивой идеей воплотить свою мечту о наручниках.
– Куда?
– За наручниками.
– Иди.
– На посошок!
– Давай!
И они снова налили. Но, выпив, Малышева посмотрела на дно опустевшей кружки и вдруг безутешно зарыдала.
– Ты что? – спросил пораженный Эдик.
– Зачем я купила такой дорогой виски? – причитала она.– Я же так копила, так мечтала... Мне же деньги, знаешь, как нужны?
– Зачем?
– Я же хотела съездить в Египет. Понимаешь, мечта у меня была давно: зимой – в Египет.
– И что?
– Я на Виталя рассчитывала. Хотела завтра пойти в агентство купить путевку, а он, скотина, денег не дал. Сказал, что хочет заплатить всем премию к Новому году. А для меня нету денег. Он их, наверное, Ольге твоей отдал.
– Ну не плачь, не плачь.– Эдика обуяло искреннее пьяное сострадание. Он подсел к Малышевой и, нежно обняв за плечи, начал баюкать ее, утешая. А потом, хлопнув еще вискаря, ушел.
Вернулся нескоро, бросил ей на колени россыпь тысячных бумажек.
– Шестьдесят три тысячи! – гордо заявил он.– Хватит?
А потом, безо всякого перехода, погремел в воздухе черными игрушечными наручниками.
Они долго пытались устроиться в кабинете у Захара, но столы были для них малы, а пол, покрытый линолеумом, казался грязноватым.
