Вы же обо мне не забудете? кричит таксист. Ну конечно, говорит Захария и лезет за бумажником. Отвезите меня прямо в отель. Какой отель. Он здесь что, не один? Захария все хуже и хуже слышит, что говорят вокруг. Слуховой аппарат работает на последней батарейке. Пока они едут через Бирсут, он осознает, что город больше, чем он ожидал. Они минуют уличный рынок, кладбище, лепрозорий, школу, просторную площадь с фонтаном посередине, парикмахерскую, гараж. Когда он вылезает из такси, швейцар, стоящий на ступеньках перед входом в отель «Барселона», подносит руку к фуражке. Это немолодой мужчина с довольно растрепанными усами. Несмотря на жару, он одет во что-то наподобие старой армейской шинели. С шеи у него свисает свисток. Он вносит чемодан Захарии в вестибюль отеля. Слуховой аппарат перестает подавать признаки жизни, и Захария не понимает, что говорит мужчина. Он вкладывает ему в руку монету, отдавая себе отчет, что отныне, пока он не купит свежие батарейки, ему придется полагаться на язык жестов. Когда он показывает в аптеке одну из севших батареек, аптекарь качает головой и пишет на листке бумаги единственное слово: Блитлу. Удивительно, думает Захария, что они завозят батарейки в Блитлу. Не восстановится ли там его слух? Из номера на втором этаже ему видна пустыня. Его манит Блитлу. Через три дня он туда отправится. Один день в Бирсуте ничем не отличается от другого. На старой армейской карте 1940 года он обнаружил Блитлу. На карте, которая висела на стене в вестибюле, значилось, что в этом оазисе находится временный военно-полевой склад.
Когда он покидал отель в пять утра, вестибюль был пуст. Широко ему улыбнувшись и поприветствовав, швейцар дунул в свой свисток, но Захария не слышал пронзительный звук, подзывавший таксиста, который должен был отвезти его в Блитлу. Спасибо, сказал Захария, вкладывая монету в протянутую руку.
Теперь он направляется к центру пустыни, каждый шаг, который он делает, приближает его к центру, и каждый шаг, который он сделал в прошлом, вел его сюда. Даже и не зная еще о существовании центра, он путешествовал в его направлении. Все, с чем он столкнулся до сих пор, кажется привычным, словно когда-то в прошлом его мать описала ему это, рассказывая, как его отец в составе итальянских Экспедиционных сил пересекал пустыню. Поэтому он убежден, что окажется привычным и то, что лежит впереди. В конце концов, пустота, которую он ожидает встретить в центре, будет неотличима от пустоты, которую он испытал бы в своей комнате, после того как ее освободили от всех его пожиток, лишили ее всех тех вещей, за которые он цеплялся с таким постоянством, с таким упорством, с таким безмерным усилием, словно от них зависела вся его жизнь.
И вновь для Сесил
На кону в действительности то представление, которое о себе имеешь.
Какие слова скорее всего услышишь по прибытии в немецкий аэропорт из Франции?
Бонжур?
Или гутен таг?
Или паспорт, битте?
И как прозвучит для немецкого уха имя Ульрих Харгенау? Не напоминает ли фамилия Харгенау изучающему паспорт чиновнику о недавнем — по правде, не таком уж недавнем — судебном процессе, на котором была установлена связь Харгенау — по крайней мере, некоторых из Харгенау — с тем, что пресса окрестила патологической и маниакальной попыткой свергнуть демократическое правительство Бундес республики?
