Рассказчик, француз, живший в 1911 году в Пекине, размышлял о событиях в определенных отношениях подобных или, по меньшей мере, внешне напоминающих его собственные женевские похождения. Живя в столице Китая, когда Запретный Город был еще закрыт для всех чужеземцев, этот француз лелеял одно всепоглощающее желание, — чтобы понять то, на что он постоянно ссылался как на «Нутро» Китайской империи, — войти (правильнее было бы сказать — проникнуть) в Императорский дворец и обозреть все, что так долго от него утаивалось. Правда, для Ульриха Запретный Город в Женеве был менее осязаем. Нет. В настоящий момент общей у него с французом была подстегивающая потребность узнать, понять, увидеть. Разъяснение утаиваемого. И тем не менее, проводя это достаточно подробное сравнение с французом из «Рене Лейса», он в то же время потакал своей излюбленной привычке, а именно, пытался рассмотреть и разместить свои личные дела в литературном контексте, словно это могло наделить их более ясным и богатым смыслом.
Но почему же Дафна уехала в Женеву?
В день смерти Брумхольда сообщение о ней обошло все французские, швейцарские и немецкие газеты. Пространные некрологи. Величайший со времен Гегеля немецкий мыслитель. Фотографии Брумхольда в его бревенчатой хижине, до которой от спроектированного братом Ульриха для себя самого дома было каких-то двадцать минут езды. Целая страница, перечисляющая философские достижения Брумхольда. К удивлению Ульриха, издатели не побоялись упомянуть о кое в чем предосудительной и этически сомнительной роли философа во время прихода к власти национал-социалистов. Чуть позже в тот же день он наткнулся в незнакомом ему районе Женевы на маленький, но очень хороший книжный магазин. Он с удовольствием обнаружил там целый ряд книг Брумхольда, как на немецком, так и на французском. После некоторых колебаний он выбрал
Нас? Нас? Кого это — нас?
Интервьюер пришел ровно в три. Его имя звучало как — то не по-немецки, и Ульрих тут же его забыл. Уж не еврейское ли это было имя? Интервьюеру было хорошо за двадцать. Темные волосы, темные очки, одет в очень поношенный твидовый пиджак. У Ульриха не было никаких оснований ему не доверять. Он прошел через слишком большое количество интервью. Ульрих улыбался ему, ни на секунду не забывая о толстых очках интервьюера, о его неухоженной внешности, его смущающем своей пристальностью взгляде, о болтающемся у него на плече диктофоне, — все это оружие он хотел нейтрализовать своей сердечностью и прямотой. Диктофон был из самых дешевых. Не из тех, которыми пользуются профессионалы. С самого начала было трудно понять, кто у кого, собственно, берет интервью. Молодой человек оглядывал комнату, обращая внимание на немногие находящиеся в ней вещи Ульриха: на портативную пишущую машинку (взятую напрокат), на кипу бумаги, на небольшую стопку книг, на сохнущее на спинке стула белье, туфли на полу, путеводитель на кровати. Ульрих предложил ему бокал вина, но он отказался. Ульрих предложил заказать чай или кофе, но он заявил, что только что поел. Он не грубил, по крайней мере не грубил намеренно. Ульрих зажег сигарету, налил еще один бокал вина и подошел к окну, глядя на лежащую внизу улицу и в каком-то смысле отделяя себя от незваного гостя, который присоединился к нему у окна.
Как вам удалось найти меня в Женеве? спросил Ульрих.
Мне повезло. Это замечание сопровождалось мимолетной самодовольной ухмылкой, которая тут же исчезла.
В чем?
Кто-то из журнала узнал вас на улице и сообщил об этом мне. Я обзвонил несколько гостиниц. Сначала я искал счастья в более дорогих.
В Женеве не так уж мало гостиниц, заметил Ульрих.
Мне, как я уже сказал, повезло.
Ульрих воззрился на него с сомнением. Как называется журнал, для которого вы пишете?
Он повторил название популярного швейцарского журнала, который, как правило, интервью с писателями не публиковал. И они попросили вас взять у меня интервью?
Если хотите, можете позвонить и проверить.
Нет-нет. Вы уверены, что не хотите ничего выпить?
