-- Меня уже пытались убить, помнишь? -- Дойл пододвинул себе табурет и тоже сел. -- Я все думал, зачем ведьмам меня устранять, да еще и так топорно. Но если это не ведьмы, а Королевский совет -- то все сходится. Покушение на меня сорвалось. И они... Я полагаю, они решили, что убить меня позже будет проще. Я сосредоточусь на охране королевы -- и стану отличной мишенью.
Какое-то время Эйрих молча смотрел перед собой, потом грохнул кулаком по своему стулу, подскочил и пнул его.
-- Проклятье! Что еще им нужно? В стране мир, мы предотвратили голод, отлично идет торговля. Что им не так?
Дойл ничего не ответил и сделал вид, что не замечает буйств брата. Ему нужно было выплеснуть гнев. В детстве наследник престола, когда его что-то злило, заходился ревом. Повзрослев, он стал кричать и крушить мебель. Но Дойл подозревал, что это почти одно и то же. И реагировать нужно так же -- то есть никак.
Эйрих успокоился через пару минут. Поднял покореженный стул, снова уселся и нахлобучил корону. Криво.
-- Я не могу повесить весь Королевский совет, Дойл.
Дойл согласно кивнул:
-- Разумеется, не можешь. Хотя бы потому что Ойстера и еще парочку нужно не вешать, а четвертовать на площади.
На самом деле, он понимал, о чем говорил брат. Королевский совет составлял опору власти, ему верила чернь, на него возлагали надежды мелкие лордики. Вздернуть его всем составом -- значит показать, насколько непрочна была власть короля, раз он доверял изменникам. Но оставлять их в живых тоже было нельзя.
-- Я допрошу каждого, -- сказал Дойл после некоторых раздумий. -- И, возможно, трое или четверо сумеют убедить меня в том, что заблуждались. Что им угрожали. Напугали. И что они любят короля больше жизни. Их мы отпустим, ты торжественно объявишь о прощении.
-- Но..? -- Эйрих отлично слышал это "но" в его голосе.
-- Разумеется, в течение ближайших двух лет с ними со всеми произойдут большие несчастья. Мир жесток. Люди умирают. Кто-то заболевает. Кто-то неудачно падает с лошади. Одного подло подстерегают грабители. Другого настигает удар меча ревнивого мужа, вступающегося за свою жену.
-- А тем временем мы сможем собрать новый совет, -- продолжил за него Эйрих. -- Мне не нравится. Но я все равно не вижу другого выхода. Только...
-- Да?
-- Отложи аресты до возвращения в столицу. Большая охота священна.
-- Я бы не обратил на это никакого внимания... -- заметил Дойл, -- если бы у меня было достаточно людей для перевозки двенадцати арестованных.
Он не боялся, что милорды сбегут. Слухи о поимке Ойстера еще не разошлись, а когда разойдутся -- никто из членов совета не отважится на побег, тем самым признавая себя виновным. Они будут ждать и надеяться, что сумеют оправдаться или откупиться, и утешать себя мыслями о том, что их, потомков старинных родов, не коснется рука правосудия.
Дойл вышел из королевского шатра с мыслью о том, что этот еще не кончившийся день вымотал его до предела. Но было еще одно дело, которое требовало завершения -- причем именно сегодня.
В лекарском шатре было темно, тихо и пусто, если не считать самого лекаря. Взгляд Дойла заметался от одного тюфяка к другому.
-- Где леди Харроу?
Старик обернулся, поклонился и пробормотал:
-- Леди со своей служанкой ушла два часа назад, сказала, что желает поговорить с вами, милорд.
В другой раз Дойл бы не поленился как следует встряхнуть этого дурака, который не должен был никуда выпускать свою пациентку, но сейчас у него не было на это ни сил, ни желания.
Вероятнее всего, леди Харроу подошла к его шатру как раз тогда, когда он беседовал с Ойстером, и не захотела им мешать. Поэтому Дойл почти без колебаний направился к ее личному шатру -- именно туда она должна была уйти, не пожелав возвращаться в лекарскую.
И действительно, в ее шатре горели пятна зажженных свечей, на фоне которых то и дело мелькала небольшая тень. Дойл приблизился и остановился в нерешительности. На мгновение представилось, что женщина уже разделась ко сну, и лежит сейчас, закутанная в одеяла и теплые шкуры. С непокрытыми волосами. На эту мысль тело отозвалось недвусмысленно и даже болезненно. Мотнув головой, он постарался вернуть себе трезвость мышления и занес руку для того, чтобы поскрести по ткани, но не успел -- полог приподнялся, и на улицу выглянула старуха-служанка с пустым ведром. Отшатнулась, увидев его.
-- Лежи Харроу еще не легла?
-- Леди собирается к вечернему пиру, милорд, -- ответила служанка хриплым, надломленным, старым голосом.
-- Передай ей, что ее желает видеть милорд Дойл.
Оставив ведро, служанка вернулась в шатер. Дойл напряг слух и разобрал ее сообщение и последовавший ответ:
-- Передай милорду, что я не расположена сейчас его видеть.
Старуха что-то добавила -- кажется, увещевательное, на что леди Харроу сказала громче:
-- Мне все равно.
Опять старушечье бормотание. До Дойла донеслись слова "обещание" и "решение".
-- Ты знаешь мое отношение. Никогда.
Теперь в бормотании ему удалось разобрать "время", "необходимость" и "долг". За ними последовала тишина. Потом резкое:
-- Застегни платье.
