На площади было пусто. Лавки никто не потрудился заколотить, и теперь они скалились пустыми окнами. Повсюду валялись груды мусора, который просто выбрасывали из домов перед бегством. Те люди, которые остались, где-то затаились. Оглядев груды обломков и нечистот, Дойл скривился, внезапно ощутив мощный прилив стыда за собственное малодушие. Он не желал уподобляться черни, которой страх застит глаза. Тем не менее, он успокоил коня и сделал знак следовавшему за ним отряду стражи отстать. Зачем-то подъехал к одной из куч досок и деревянных обломков, внимательно ее рассмотрел. Позднее нужно будет отдать приказ гарнизону убрать весь этот мусор -- чтобы случайно не начался пожар.
Потом он объехал несколько домов -- и убедился в том, что они по-прежнему обитаемы. Сбежали многие -- но многие и остались. Когда чума накроет город целиком, умрут сотни, даже тысячи.
Наконец, откладывать дело больше не оставалось никакой возможности, и он тронулся к докам. Но не доехал -- остановился возле дома леди Харроу. Он тоже был темным, но не казался таким пустым, как остальные -- возможно, потому что Дойл в душе хотел видеть этот дом живым. Некоторое время он разглядывал темноту за закрытыми ставнями и плотно, до хруста стискивал зубы. Он был рад, что эта женщина послушалась его совета, граничащего с приказом, и уехала подальше. И был рад тому, что она сделала это с достоинством. Дом был закрыт, приведен в порядок -- как будто она отправлялась на лето в свое имение, а не бежала от чумы. В груди кольнуло, и словно в шутку самому себе Дойл пообещал -- если судьба распорядится так, что он встретит леди Харроу снова, он предложит ей брак. Откажет (что вероятно), значит, откажет -- но, играя в следующий раз со смертью, он будет знать, что попытался.
Неожиданно в глубине дома что-то скрипнуло. Дойл схватился за меч и насторожился. Заскрипело опять. Стукнуло. Медленно приоткрылась входная дверь, и из нее выглянул старый слуга леди Харроу.
-- Высокий господин, -- проскрипел натужно, как будто не привык говорить, -- хозяйка желает знать, не войдете ли вы.
От тех мыслей, которые все утро мучили Дойла, не осталось и следа. Исчезли страхи за свою шкуру, сомнения, нездоровая задумчивость -- все было сметено горячей волной ужаса, смешанного с яростью.
Он спрыгнул на землю до того, как кто-то из стражи успел спешится и помочь ему, не обратил никакого внимания на гулкую боль, прошившую насквозь увечную ногу.
-- Веди к ней, немедленно!
Слуга не выказал ни малейшего испуга, только шире открыл дверь и посторонился. Дойл обернулся к охране и приказал:
-- Ждите здесь.
В дома действительно было темно, ставни были плотно закрыты, но в руках у слуги был канделябр на пять свечей.
-- Прошу, высокий господин. Хозяйка в дальней части дома.
-- Веди, -- повторил Дойл, -- и пошевеливайся.
Слуга ровно и с вызовом взглянул ему в глаза и ответил:
-- Мне, высокий господин, спешить давно некуда. Пойдемте.
В других обстоятельствах Дойл не поленился бы и огрел бы нахала хлыстом, но сейчас леди Харроу занимала его куда больше, чем старик с его дурной болтовней. Они поднялись на второй этаж и прошли по неширокому коридору. Слуга остановился возле двери в конце и открыл ее -- и Дойл вынужден был быстро заморгать, чтобы не ослепнуть от слишком яркого света.
Здесь, в комнате, которую не было видно с улицы, ставни были распахнуты настежь и внутрь проникало солнце. Леди Харроу сидела возле одного из окон с толстой книгой на коленях. Когда Дойл вошел, она отложила книгу и поднялась ему навстречу. Дойл выдохнул:
-- Вы идиотка!
На спокойном лице леди Харроу ничто не дрогнуло, она только немного опустила глаза.
-- Неужели моих слов и собственного здравомыслия вам не хватило, чтобы собраться и немедленно убраться отсюда? -- он говорил все громче, леди Харроу по-прежнему молчала, и Дойл уже не мог себя удержать. -- Во что вы решили сыграть? В богиню Йидо?!
Он выдохнул, потому что следом на язык просились совсем уж крепкие слова.
-- Это все, милорд? -- спросила леди Харроу, не поднимая глаз.
-- Нет, -- Дойл прошел внутрь комнаты и закрыл за собой дверь, -- только начало. Берите свою книгу и что вам там еще нужно, у вас десять минут. И я выведу вас из города. Мне ворота откроют.
Она не шелохнулась, и он рявкнул:
-- Быстро!
Последовало очень спокойное:
-- Я не поеду, милорд, -- леди Харроу наконец посмотрела ему в глаза и чуть прищурилась: -- и вы не сможете заставить меня.
-- Думаю, могу, -- у него не было никакого желания быть сейчас любезным. Одного только мелькнувшего в сознании образа -- леди Харроу, бьющейся в горячечном бреду смертельной болезни -- было достаточно, чтобы уничтожить в нем последние остатки галантности. -- Если понадобится, -- он подошел к ней ближе -- так близко, что заставил отступить, -- я велю вас связать и выволоку отсюда.
Это слова уничтожили ее невозмутимое спокойствие. Она побледнела, потом покраснела и произнесла жестким голосом:
-- Я не вещь, милорд. И не ребенок. Могу сама решать, как поступить, -- она хотела сказать что-то еще, но он оборвал ее резким приказом:
-- Сядьте.
