Во избежание влияния тех самых злых сил, есть молодоженам не полагалось, и Дойл посматривал на уплетающего дичь Эйриха с нескрываемым раздражением.
Но все рано или поздно заканчивается — закончился и проклятый пир. И когда за окном начало темнеть, Эйрих воскликнул, как полагалось:
— Темно здесь, лорды!
— Темно! — захохотали в ответ лорды. — Темно! Света нет.
Дойл тяжело выдохнул — придворные не унимались, причем голос Кэнта раздавался громче всех. Дойл поднялся, подал руку Эльзе, привлек ее к себе и поцеловал. В этот раз между ними не было расстояния, он чувствовал ее тело, слышал, как быстро стучит ее сердце, и сходил с ума от чуть горьковатого вкуса ее губ. Где-то вдалеке слышались крики, ободрения и прочая чушь, но он упивался, как лучшим из вин, этим поцелуем.
Расставаться было почти больно — он с трудом отпустил ее, даже зная, что отпускает ненадолго.
— Проводим молодых! — крикнул Эйрих и вскочил с места, ловко взлетел на стол, пробежал до конца, соскочил и распахнул двери. Ему в руки тут же сунули факел.
Дойл стиснул ладонь Эльзы.
Наверное, смотрелись они плохо. Она на два или три пальца возвышалась над ним и никак не могла приспособится к его тяжелому шагу, но Дойлу было все равно. Эйрих поймал его взгляд и одними губами произнес:
— Поздравляю, брат.
Он прошел первым, за ним побежали пажи, осыпавшие путь хмелем, и только потом к спальне направились молодожены. Свита двигалась позади, но, хвала Всевышнему, никто не отважился дать милорду Дойлу совета о том, что делать с женой в постели — видимо, понимали, что за подобный совет можно ответить на дыбе. А хохот и свист можно было пережить.
Эйрих демонстративно обошел с факелом всю спальню, заглянул в каждый угол и сдернул золотое покрывало, открывая белоснежные подушки и простыни.
А потом вышел, уводя с собой свиту и пажей и закрывая дверь — на ключ.
Спальня была чужая — комнаты Дойла располагались слишком близко к королевским покоям, чтобы водить возле них свадебную процессию, подвергая опасности королеву и ее плод. Поэтому для брачной ночи были выбраны покои в южном крыле, в башне. Эйрих, одобряя ее, добавил: «И сбежать будет трудновато». Правда, так и не пояснил, кто же захочет бежать. Стоя возле леди Эльзы посреди прохладной несмотря на растопленный камин комнаты, Дойл всерьез начинал думать, что Эйрих имел в виду его.
Ни одного подходящего слова, ни одной удобной фразы не приходило на ум, Дойл чувствовал себя неопытным юношей, впервые вошедшим в опочивальню женщины. Это было глупо и жалко. Чтобы отвлечься, он расстегнул пояс — меча при нем не было, но ножны оставались на месте — и отложил на массивный дубовый стол, заставленный холодными закусками и графинами с вином. Несмотря на день голодания, еда больше не привлекала и даже как будто вызывала тошноту. Потом, подумав, достал из-за голенища сапога кинжал и убрал в изголовье кровати.
Леди Эльза стояла посреди комнаты неподвижно, глядя в пол, и только изредка зябко поводила плечами, кутаясь в плащ.
— Вам холодно, — произнес Дойл, — подойдите к огню.
Она не бросила на него даже короткого взгляда и деревянной походкой подошла к камину, вздрогнула, ощутив волну жара. Дойл приблизился и встал в двух шагах позади. Спина леди Эльзы закаменела — словно от страха.
— Вы боитесь, леди… — привычное обращение едва не сорвалось с губ, но он вовремя заменил его более подходящим: — леди Эльза?
Она молчала долго, рассматривая пламя в камине, а потом тихо сказала:
— Да, милорд.
Дойл подошел еще на шаг:
— Вы самая бесстрашная женщина, которую я знаю. Вы не боялись смерти от чумы, не боялись остеррадских мечей, гуляете по городу без защиты, не страшась бандитских ножей. Неужели вы боитесь меня?
Она оглянулась, и Дойл, завороженный тем, как причудливо отсветы пламени ласкают ее шею, опустился на одно колено. Боли не было — во всяком случае, он ее не чувствовал.
— Я сложил свой меч к вашим ногам, я смирил свою гордость. Неужели вы меня боитесь? — слова вырывались из горла с трудом, Дойл едва понимал, как и что говорит, но он хотел сказать этой женщине, что…
Он не знал, как выразить то, что он чувствовал к ней, не знал, какими словами назвать. Она наклонила голову, словно устав нести тяжесть своих роскошных волос, и прошептала:
— Милорд…
Обращение было нелепым, и Дойл проговорил:
— Однажды вы назвали меня по имени. Сделайте это снова.
Его имя прозвучало сладчайшей музыкой, от того, как она произнесла короткое слово, по телу Дойла прошли мурашки, по спине сбежала капелька пота, а губы пересохли. Быстрее, чем нужно, он поднялся с колен и коснулся пальцами ее щеки. Она напряглась — но не отстранилась, и Дойл осторожно, боясь надавить слишком сильно, боясь причинить боль, очертил ее скулу, задержался на остром подбородке и спустился вниз, на шею, на глубокую ямочку между ключицами. Если бы он смел, он повторил бы губами этот путь.
