Они выиграли эту войну. «Мы ее выиграли», — напомнил себе Дойл, невольно ощущая, что его переворачивает от слишком ярких образов, которые создавало его воображение. Он видел как наяву решительную, справедливую леди Харроу — тогда еще совсем юную девочку, только ставшую замужней женщиной, — которая отдает все силы, всю себя на защиту бедняков, крестьян и черни. Он уже немного узнал ее и не сомневался, что она не пряталась за стенами замка. Она ходила по деревням с корзиной еды, сама не ела мяса, когда его не могли есть ее разоренные люди. А может, набрав тряпья, она делала повязки уцелевшим в жерновах войны.
Мотнув головой, Дойл велел слезавшему с козел кучеру подсадить его в седло и сразу же пустил коня рысью. Завтра ему предстояло присутствовать на суде над милордами-предателями, и нужно было быть готовым к любым неожиданностям, а для этого — как следует выспаться, дать измученному телу и не менее уставшему уму столь необходимые часы отдыха.
Кажется, это была опасная мысль — стоило ему подумать о сне, как челюсть невольно начало выворачивать в зевке, глаза стали слезиться и закрываться. В свои комнаты — где, по счастью, было жарко и тихо, — он вошел, на ходу освобождаясь от плена неудобного камзола. Меч бросил на кровать, сам упал рядом, решив, что Джил как-нибудь догадается снять с него сапоги и штаны. И, возможно, укрыть одеялом — но это было уже не так важно.
Веки потяжелели, но сквозь подступающий сон Дойл услышал негромкое:
— Милорд!
Захотелось протянуться за мечом и наотмашь ударить — и пусть кровь растекается лужей по полу.
— Милорд, это важно!
Сцепив зубы, Дойл поднял тяжелую, словно набитую железом голову, раскрыл глаза и обнаружил стоящего возле кровати Джила. Будь у него чуть больше сил, он схватил бы паршивца и оттаскал бы за волосы, а так просто прохрипел:
— Проклятье, что?
— Милорд, вас хотят убить!
Эти слова подействовали не хуже ведра ледяной воды. Дойл подскочил на ноги, от недавней сонливости не осталось и следа.
— Говори!
Джил достал из-за пазухи мешочек монет, протянул их Дойлу и пробормотал:
— Вот, милорд. Мне это дали сегодня, чтобы я вонзил вам ночью нож в сердце.
В глазах у мальчишки почему-то стояли слезы. Дойл взвесил на руке мешочек, определяя стоимость — похоже, кто-то не поскупился.
— И обещали дать столько же? — предположил он. Джил кивнул.
Дойл сглотнул. В сущности, это было просто и очень естественно. Как бы он ни был могущественен, он зависел от простого мальчишки — собственного слуги. И именно поэтому вместо какого-нибудь опытного человека Дойл взял долговязого и нелепого Джила — потому что тот был обязан ему всем.
— Милорд, — продолжил он уже смелее, — я попытался выяснить, кто это, но не смог. Меня остановили после пира, позвали в темноту. Это была женщина. Кажется, немного выше меня. И… — он замялся.
— И что?
— Какая-то леди — говорила по-благородному.
Некоторое время Дойл размышлял о недолговечности собственной жизни и жизни вообще, потом протянул кошель мальчишке. Тот отпрянул, словно золото в нем было ядовитым.
— Никогда, милорд. Не коснусь денег, которые… которыми вашу кровь купить хотели, — его глаза расширились от ужаса.
Дойл не убрал кошелька и все-таки сложил его в руку слуге.
— Не хочешь брать — раздай бедным, — и добавил: — от моего имени. Мне они уж точно не нужны. Не та сумма.
После этих слов Джил успокоился и спрятал кошель. Дойл снова опустился на кровать и уже собирался опять попробовать заснуть, но прежде, чем закрыть глаза, сказал в пустоту:
— Ты далеко не так бестолков, как кажешься.
Вполне вероятно, мальчишка что-то ответил, но Дойл этого уже не слышал, провалившись в сон. Однако утомленный разум не позволил ему насладиться блаженным покоем, и коварный бог Фио из старых легенд завладел им, насылая один за другим чудовищные кошмары. Дойлу снова снилась война — показавшиеся вечностью дни плена у короля Остеррада; искаженное яростью лицо Эйриха, проносящегося мимо него — в самую гущу врагов; десятки трупов под ногами; сломанный меч…
