— Уезжаете, леди? — он обвел взглядом опустевшую комнату.
— Да, милорд, — она сглотнула, облизнула губы и опустила глаза: — я должна.
Он не ошибся — она действительно собралась в Харроу, точно зная, что там идет война.
— Плохое время для дальней дороги, леди, — заметил Дойл, подходя к ней. Однажды он позволил ей подвергнуть свою жизнь опасности, оставшись в чумном городе, но больше этого делать не собирался.
Вместо ответа она протянула ему лист серой бумаги. Дрожащей рукой на нем было выведено сообщение о том, что остеррадские захватчики вошли на земли Харроу. Ни призыва о помощи, ни просьб.
— И что вы хотите сделать, леди? — он смял лист и отбросил его на пол. — Выйдете против Остеррада с мечом в руках? Или гневно приподнимете бровь, когда воины войдут в ваш дом?
У нее затряслись губы:
— Я буду со своими людьми и разделю их беду. Я уже выжила однажды в огне войны. И я сделаю это снова.
— Сгорите — и ничего больше. Оставьте войну мужчинам, тем, кто может что-то изменить.
— Я могу поддерживать людей, — она вздернула подбородок, — могу лечить раненых, утешать сирот. Я могу…
У нее горели глаза — темным, воинственным огнем; рыжие пряди выбились из-под головного убора, губы потемнели, по белоснежной шее потекла капелька пота, вырисовывая блестящую дорожку. Дойл стиснул зубы и отшатнулся — страх за нее смешивался в его душе с каким-то странным восхищением, приправленным раздражением, а поверх плескалось вожделение, контролировать которое было все труднее.
— Я могу спасти их! Я…
— Погибнув? Глупая женщина! — рывком он с силой схватил ее за тонкое запястье, сжал, надеясь, что она поймет, услышит — и замер, поймав ее взгляд. Бешеная ярость отступала. И он чувствовал, знал, что проиграет спор — мужчина не может воевать с женщиной, владеющей его сердцем. Знал, что отступит, отпустит ее, потому что иначе сделает ее глубоко несчастной. А отпустив ее, он ее потеряет — навсегда.
Она поняла каким-то образом его мысли, потому что осеклась на полуслове, ее щеки окрасились румянцем, и она добавила едва слышно:
— Я не могу оставаться, милорд. Мне нужно ехать. Меня ждут.
Он разжал пальцы и отошел в сторону. Что он мог противопоставить ее тихому голосу, вкрадчивому, нежному и искреннему?
— Я не смогу дать вам большую охрану, леди, — произнес он, — двое-трое рыцарей из моей личной свиты, не больше.
— Со мной будут мои слуги, милорд, они смелее и сильнее, чем кажутся. Оба преданны мне.
— Скажите, леди… — спросил он тихо, — почему вы не желаете принять от меня даже такую малость?
Охрана — это все, что он мог ей дать, но она не желала даже этого.
— Милорд… — начала она, но не договорила.
— Я вам настолько неприятен, леди?
Задав этот вопрос, он поспешил отвернуться и сосредоточиться на изучении золы в камине, лишь бы не видеть ее лица, не пытаться угадать ответ по беззвучному шевелению губ.
— Нет, милорд. Было время, когда я ненавидела вас, но оно прошло, — ее голос задрожал и сорвался, — я прошу вас, милорд, дайте мне уехать, сделать то, что я должна сделать. А когда я вернусь…
Проклятье, это было невыносимо, тяжело, больно. В ее словах звучало невысказанное обещание — и ради него Дойл готов был пойти на многое. Даже нарушить собственный долг. Язык с трудом ему повиновался, в глазах стоял туман, когда он, вновь повернувшись к ней, тяжело выговорил:
— Леди Харроу, я, принц Торден, милорд Дойл, призывая в свидетели Всевышнего, прошу вас стать моей женой, — нужно было опуститься на колено, но он не мог заставил себя сделать это — лучше было стоять, чем позорно упасть, не совладав с проклятыми ногами.
Леди Харроу молчала, крепко стискивала пальцы и прерывисто дышала, словно после долгой скачки на норовистом коне.
— Если я стану вашей женой, — сказала она как будто севшим голосом, — вы немедленно закроете меня в четырех стенах, милорд.
Он выдержал ее внимательный, пронизывающий взгляд.
— Я сам направлюсь к границе и буду защищать ваших людей. Лучше, чем это сделали бы вы. И я не запру вас — никогда.
Она опустила голову так низко, что тень вдовьего головного убора закрыла ее лицо.
— Не будь сейчас войны, милорд, мой ответ был бы иным. Если бы мои люди сейчас, в эту самую минуту, не умирали под остеррадскими мечами, я ответила бы вам иначе. Но сейчас война, — она подняла голову, расправила спину и произнесла: — я благодарна за ваше предложение, принц, но вынуждена его отклонить.
В ее доме было очень тихо. Не слышно было шебуршания крыс за стенами, нигде не капала вода, не трещали поленья в холодном камине. Наверное, именно поэтому Дойл так отчетливо слышал стук своего сердца. «Если бы не война, мой ответ был бы иным», — так она сказала. Сладкая, Всевышний, какая сладкая это была ложь. Дойл понимал, что она не желает принимать его помощь и защиту — даже ради своих людей. А он ведь был готов оставить столицу стервятникам-лордам и биться с Остеррадом до изнеможения, не только защищая Эйриха, но и покупая собственной кровью счастье леди Харроу. За пару ее улыбок он легко отдал бы как минимум половину. А за поцелуй, пожалуй, и всей было не жалко.
