Вран всегда знал: он рождён, чтобы волком стать. Множество обрядов провёл, все способы испробовал, но всё без толку. Бая всегда знала: не водись с людьми без необходимости, не выходи к ним в облике человеческом, а то беда будет. Но всё-таки вышла.
— Земля-матушка, Небо-батюшка, — хрипло шепчет Вран. — Волк-братец, волчица-сестрица. Здесь стою я, сын ваш названный, брат ваш не по телу, но по духу. Здесь стою я, и вас заклинаю я: услышьте меня. Тело своё отдаю вам, духом своим взываю к вам: услышьте меня. Дар мой — плоть моя, дар мой — сердце моё, дар мой — живот мой; услышьте меня. К вам пришёл я, сын ваш, брат ваш Вран из Сухолесья, к вам пришёл я, чтобы одного лишь просить: жизни волчьей, жизни свободной, жизни братской. Лес принимаю я, ночь принимаю я, хозяев принимаю я; об одном лишь прошу…
Врану вдруг чудится: кто-то тихо смеётся там, глубоко-глубоко в чёрном подлеске. Вран резко поворачивается на звук: никого.
Зима уже, все лесавки спать должны. Или это Чомор его испугать решил? Но Вран же не охотиться в лес пришёл — значит, Чомору до него дела нет. Да и зачем Чомору самому пробуждаться ради какого-то парня без лука, без копья?
— Чомор, Чомор, не трону твой угор, — на всякий случай говорит Вран.
Смех повторяется: кажется, становится ещё веселее.
Вран ёжится. Врану не страшно, вовсе нет: просто Вран стоит на заснеженной лесной прогалине в чём мать родила, и Врану нужно дочитать заговор как можно скорее, пока тело не окоченело совсем, а разведённая в глиняном горшке тирлич-трава не превратилась в лёд. Вран и так опасается, что деревенская зелейница не слишком ответственно отнеслась к своей работе, за которую он отдал ей последний схороненный с лета мёд. Вран слышал, что для обряда нужно натирать тело соком из тирлич-травы, а не накрошенным в кипящую воду порошком. «Ну где же я тебе свежую траву в просинец-то возьму? — фыркнула зелейница. — Может, хотя бы до весны обождёшь?»
Нет, ждать ещё три месяца Вран не мог. Вран перепробовал уже всё, Вран расспросил уже всех, Вран даже ходил в соседнюю деревню, и у Врана осталась последняя надежда. Если не получится сейчас…
Нет, Вран даже думать об этом не хочет.
— Земля-матушка, Небо-батюшка… — начинает он вновь.
И вновь смех повторяется на словах о хозяевах. Тихий, переливистый, как будто девичий. Врана пробирает озноб. Неужели ночница? Нет, скорее всего, просто девки из деревни, которым захотелось над ним позабавиться. Тем более что ночницы чаще всего своими жертвами детей выбирают. А Вран уже давно не ребёнок.
— …об одном лишь прошу… — упрямо продолжает он.
— И просишь и просишь, — вздыхает вдруг насмешливый голос. — И принимаешь и принимаешь. А что за хозяева-то, Вран из Сухолесья?
И на полянку выходит она.
Тёмные, почти чёрные глаза, неубранные в косу тёмные волосы до пояса — да и пояс-то странный, кожаный и широкий, а вместо тёплого зимнего платья — чудные, тоже кожаные и высокие штаны. Сапоги на меху, но больше нигде меха нет — нет даже шерстяной накидки, только короткая рубаха, заправленная в штаны. Врану становится холодно от одного взгляда на неё.
Хотя куда холоднее? Вран стоит перед ней и вовсе без всего.
Девушка рассматривает его без всякого смущения, даже с любопытством. Молодая, ровесница. Тонкая и стройная — и всячески эту стройность своим странным нарядом подчёркивающая. На ночницу, вроде бы, не похожа. Вран ночниц не встречал, но знает, как они должны выглядеть — точно не так.
Тогда кто?..
— Ну что ты, онемел? — спрашивает девушка сочувственно.
Вран косится себе под ноги. Лежит на снегу его бережно сложенная шерстяная рубаха, две пары штанов, потрёпанный овчинный тулуп, шапка, онучи да мягкие сапоги. Стынет отвар из тирлич-травы. Если Вран сейчас замешкается, да ещё и заболеет, в деревне его по головке не погладят: начинается подъём зимнего плотничества, вече решило срочно утеплять дома, пока напавший на общину холод не освирепел окончательно, и на счету каждые руки. На Врана с его постоянными отлучками и так смотрели косо всё лето и осень: молодой, здоровый парень, а всё своими волколаками грезит и остальным покоя не даёт. Ну не дано тебе в волка обращаться, прими это уже и делом займись.
Вран и занимался. Своим собственным, куда более важным, чем у других, делом.
— Погоди немного, красавица, — говорит он, подхватывая со снега горшочек с отваром.
— «Красавица»?.. — озадаченно переспрашивает девушка.
Вран не знает, лесной ли это дух, пришедший заворожить его и утащить в чащу, или просто диковинная гостья из соседней общины (хотя какие гостьи гуляют по лесу в полночь?), но Вран знает кое-что другое: даже самой озлобленной русалке, желающей тебе только плохого, будет приятно доброе слово. У Врана таких русалок — полдеревни; не настоящих, конечно, Вран их так про себя называет, но обращаться он с ними умеет. Даже привередливая зелейница в конце концов помогла ему почти задаром, хотя поначалу лишь посмеивалась и от его мёда отмахивалась.
— Земля-матушка, Небо-батюшка… — начинает Вран в третий раз.
