Солнце сползает по этим холмам, и вот – ты сползаешь тоже. Я знаю эту усталость до мозга костей, усталость, которую вы с Сэм, вероятно, чувствуете в дни бегства. Я знаю, что такое бежать, когда ты слышишь у себя за спиной дыхание твоего прошлого, когти, торчащие из тьмы. Я не жестокий человек, что бы вы ни думали.
Девочка Люси, сколько раз я хотел дать тебе спокойную, легкую жизнь. Но, если бы я сделал это, мир пережевал бы тебя, как пережевал эти бизоньи кости.
У меня теперь нет другого времени, кроме ночи, и этот ветер – единственная разновидность голоса. Твои уши в моем распоряжении до восхода солнца. Еще не слишком поздно.
Девочка Люси, теперь осталась всего одна история, которую стоит рассказать.
Каждая душа на этой территории знает год, когда первый человек извлек золото из реки, и вся страна замерла, сделала вдох, который засосал в себя фургоны со всего запада. Всю твою жизнь ты слышала, что история начинается в 48-м. И, когда люди рассказывали тебе эту историю, ты хоть раз спросила – почему?
Они рассказывали эту историю, чтобы заткнуть тебе рот. Рассказывали, чтобы заявить свои права на нее, чтобы сделать ее своей, а не твоей. Они говорили это, имея в виду, что мы появились слишком поздно. Воры – так они нас называли. Они говорили, что эта земля никогда не будет нашей.
Я знаю, ты любишь, чтобы слова были записаны и прочтены учителем. Я знаю, ты любишь все аккуратное и красивое. Но пора тебе выслушать истинную историю, а если она доставит тебе боль… что ж, ты, по крайней мере, станешь сильнее.
А теперь слушай. Скажи себе, что это ветер дует тебе в уши, если не можешь по-другому, но я полагаю, эти ночи принадлежат мне, пока вы не похороните мое тело.
Та история, что в твоих книгах, – абсолютная ложь. Золото нашел не мужчина, а мальчик твоих лет. Двенадцати. И было это не в 48-м, а в 42-м. Я знаю, потому что нашел его я.
Правильнее сказать, это Билли первым прикоснулся к золоту. Билли был моим лучшим другом, мужчиной лет сорока, хотя сказать точно было трудно, а он, конечно, не распространялся на этот счет. Сегодня люди назвали бы его помесью: ма его была из индейцев, а ба – одним из тех маленьких, темных бакеро, пришедших через южную пустыню. Они дали Билли два имени: одно – непроизносимое для большинства людей, а другое – для большинства произносимое, еще они дали ему кожу цвета свежесодранной коры толокнянки. И кожа его сияла в реке, когда он ловил руками рыбу.
Что-то сверкнуло в темно-красной руке Билли ярче, чем рыбья чешуя. Я закричал.
Билли протянул мне такой хорошенький желтый камушек, который показался мне слишком мягким, чтобы от него была какая-то польза, а я уже вышел из того возраста, когда интересуются такими игрушками. Я пропустил его между пальцев, и он упал в воду. И, падая, он поймал луч солнца, отразил его прямо в мой глаз. После этого я несколько минут видел пятна на холмах.
Клянусь, золото тогда подмигнуло мне, словно знало что-то такое, чего не знал я.
Это было в сорок втором, хотя на стоянке, где я вырос, его так не называли. Как мы не называли наши холмы Западом. Запад относительно чего? Это была просто наша земля, а мы были просто люди. Мы кочевали между океаном с одной стороны и горами с другой.
На стоянке, где я рос, было полно Билли. Я имею в виду стариков, тихих таких, и имен у них было больше одного. Они не любили говорить о прошлом. Мне удалось разузнать всего ничего – они принадлежали к остаткам трех, может быть, четырех племен, теперь перемешавшихся, старики да калеки, слишком упрямые или усталые, чтобы перебираться вместе с остальными на новые охотничьи земли. Когда многие из них были мальчишками, к ним пришел священник, наградивший их новыми именами и оспой, которая убила половину племени. Священник дал им и общий язык, которому они научили меня. На стоянке собрались всевозможные изгои и бродяги, твоя мать назвала бы их дурной компанией. И, конечно, чистых носовых платков в карманах они не носили, но была у них доброта или что-то вроде усталости, казавшейся почти добротой. Слишком многие из них видели разрушение.
И все же холмы были хороши своим изобилием, когда я рос. Маки во влажный сезон, жирные зайцы – в сухой. Ягоды толокнянки и дикий щавель, который заменил шахтерам латук, и волчьи следы в руслах ручьев. Зелень всегда в избытке. А если спросишь, как я туда попал, – то я скажу, что о себе, как и о местных стариках, я знал мало. Племя меняло кочевье, занималось по пути собирательством, а меня они нашли на побережье: новорожденный, которому от роду было несколько часов, я лежал и плакал в одиночестве, мои ма и ба лежали мертвые рядом. На их одежде остались пятна соленой воды.
Один раз я спросил, как они узнали, что это мои ба и ма – ведь они были мертвы, а мертвецы не говорят. Он прикоснулся к моим глазам. Потом приложил пальцы к уголкам своих, оттянул их, так что они сузились.
