Первым делом королева уничтожила вексель, а потом взяла в руки письмо, которое имела неосторожность написать много лет назад. Трудно поверить, но, мне кажется, даже сейчас эта женщина на какое-то мгновение заколебалась, не в силах разорвать послание, в которое когда-то она вложила столько чувств! Как это ни удивительно, но мне кажется, что если бы у королевы была такая возможность, то, несмотря на грозящую ей опасность, она все одно сохранила бы свое письмо как воспоминание о той любви, которая навсегда осталась в ее прошлом. Однако предусмотрительность и вполне разумное опасение взяли верх над ненужными мечтами, и женщина, преодолевая себя, стала рвать и это письмо.
Возможно, кому-то это покажется глупостью, но я почему-то уверена, что та юношеская любовь все еще живет в сердце королевы. Кто знает, возможно у нее и того молодого человека и в самом деле были по-настоящему глубокие чувства? Во всяком случае, сейчас на глазах королевы блестели слезы, только вот чем они вызваны – радостью, облегчением, или же внезапно нахлынувшими горькими воспоминаниями – об этом знает только она сама. Наверное, тут хватало всего разом...
Все обрывки бумаг королева убрала в карман своего платья – в комнате и без того было жарко, так что камин не топили, а сжигать бумагу на свече королева не решилась: видимо, она не без оснований опасалась, что фрейлины могут учуять дым от сгоревшей бумаги. Вообще-то она права: когда жжешь ту плотную ароматизированную бумагу, на которой написано письмо, то сложно не обратить внимания на столь своеобразный запах. Ничего, в королевском дворце хватает горящих каминов, в одном из которых все эти обрывки сгорят без следа.
– Я вас поняла... – воздохнула королева, когда мы закончили свои повествования. К тому времени она уже почти успокоилась, вновь выглядела спокойно-невозмутимой, и теперь уже ничто не выдавало в ней человека, который совсем недавно не мог сдержать свои эмоции. Тем не менее, королева словно немного изменилась – у меня, грешным делом, создалось такое впечатление, будто она словно позволила себе расстегнуть тугие крючки, на которые была застегнута долгое время. Слезы по-прежнему блестят у нее на глазах, и пальцы подрагивают... Не сомневаюсь, что сейчас ей хочется остаться одной, забиться в угол, спрятаться ото всех, и как следует выплакаться, только позволить себе хоть что-то подобное она никак не может.
Помолчав с минуту, королева продолжала:
– Вы имеете полное право считать меня неблагодарной, только, к своему великому стыду, я не знаю, как можно вам помочь! Еще год назад у меня бы с этим не возникло никаких проблем, я бы сделала все, что в моих силах, чтоб протянуть вам руку помощи, но сейчас... На сегодняшний момент все мои просьбы или игнорируются, или же я сама вынуждена отзывать их назад: иногда мне кажется, что все движется к концу – и мой брак, и место на троне.
– Неужели все обстоит так плохо?
– Все куда хуже, чем можно представить! Сейчас я оказалась в настолько сложной ситуации, что просто не вижу выхода из нее! Вернее, сегодня, после того, как уничтожены эти две бумаги, у меня все же появился проблеск надежды! У меня нет слов, чтоб выразить вам свою благодарность! Хочу спросить: письмо и вексель... Вы ознакомились с их содержанием?
– Да... – не стала я таиться. – Вначале мы ни о чем таком не думали, и не обратили на это письмо особого внимания, а немного позже виконт Герсли узнал ваш почерк. С той поры мы и пытались вернуть вам эти бумаги, но не знали, как это можно сделать. Если бы не помощь его сиятельства...
– Граф, я вам бесконечно благодарна – всегда приятно знать, что у тебя есть преданный друг! А что касается того, читали вы письмо, или нет... Разумеется, я задала глупый вопрос.
– Благодарю вас за столь высокие слова обо мне... – вновь заговорил граф. – Ваше Величество, прошу простить мою дерзость, но ваши нынешние сложности связаны с тем, что вас некто шантажирует?
