— Что могут предложить нам эти варвары? — отмахивался король. — Мне нет дела до их жалкого лепета.
— Мы всё равно едем к Сапеге, ваше величество, — напомнил Новодворский. — Так отчего же не выслушать гонца, прежде чем вздёрнуть его?
Сигизмунду очень не хотелось покидать свой осадный лагерь и тащиться к Сапеге. Ведь стан великого канцлера литовского располагался куда ближе к стенам Смоленска. Слишком близко, как понимал по здравом размышлении король. Вот только он желал присутствовать на казни московских воевод, что покушались на него. Дворян уже успели повесить, но воеводы будут умирать долго и мучительно, на кольях, причём на виду у жителей Смоленска. И королю обязательно присутствовать при этой казни. А значит лагеря Сапеги так или иначе не миновать. Тем более что Сигизмунд сам распорядился начать экзекуцию с самого утра, а потому и ночевать придётся в стане великого канцлера литовского.
Гонцу пришлось ждать короля довольно долго. Тот передвигался со всей помпой под защитой полной гусарской хоругви кварцяного войска,[1] которой командовал мгновенно вознесшийся спаситель короля ротмистр Александр Балабан. Теперь уже отблеск его славы падал на дядюшку-гетмана.
Рискнувшим самой жизнью своей посланником московитов был никто иной, как Василий Бутурлин. Он хотел спасти родича и сам вызвался ехать к польскому королю с грамоткой от воевод Шеина со Скопиным. Поупиравшийся смоленский воевода приложил-таки к посланию свою руку и добавил размашистую подпись.
Король отработанным движением эффектно спешился перед стоявшим навытяжку Бутурлиным. Повелительным жестом, над которым он работал с юности, разрешил ему говорить.
— Воевода смоленский Шеин Михаил Борисов сын, — торжественно проговорил Граня, — и князь Скопин-Шуйский Михаил Васильевич тебе, ваше величество король польский и так далее Жигимонт челом бьют. — И он низко поклонился от лица обоих воевод. — И велят передать тебе грамотку от себя и ото всей земли русской, за которую стоят сейчас.
Граня протянул королю перевязанную и запечатанную грамоту. Жигимонт сам её не принял, кивнул Сапеге, и великий канцлер литовский взять её из рук Бутурлина.
— И что же в той грамоте говорится? — Жигимонт был знаком с варварскими московитскими обычаями, когда всё важное передавалось на словах, а бумага это только закрепляла.
— Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский от имени и по поручению Божиею милостию, Великого Господаря Царя и Великого Князя Василия Ивановича, всея Руси Самодержца и многих господарств Господаря и Обладателя, — без запинки выдал краткий титул царя Василия Бутурлин, — предлагает тебе Жигимонту Третьему, Божьей милостью королю Польскому, Великому князю Литовскому, Прусскому, Мазовецкому, Жмудскому, Ливонскому и прочий, — королевский титул Бутурлин отбарабанил также легко, правда упустив одного слово «русский» и Сигизмунд, конечно же, обратил на это внимание, — перемирие сроком на три дня, считая от завтрашнего, а после обмен пленными офицерами. По истечении же означенных трёх дней предлагает князь тебе, ваше величество, начать переговоры о замирении между Русским государством и твоей, ваше величество, державою, Речью Посполитой.
От наглости такого предложения у Сигизмунда перехватило дыхание. Перемирие он ещё мог понять, как и обмен пленниками. В конце концов судьба Якуба Потоцкого оставалась неизвестной, а терять такого магната король не хотел. Тем более что и брат Якуба Ян вполне мог в расстройстве уйти к калужскому царьку, подав дурной пример другим магнатам в королевском войске. Сенат Речи Посполитой проголосовал в своё время против войны и с правовой точки зрения королевский поход ничем не отличался от частной инициативы Яна Петра Сапеги, желавшего посадить калужского царька на московский трон. Так что уйди из войска Потоцкий вместе со своими хоругвями Сигизмунд ничему его не то что сделать сказать не имеет права.
Таково устройство государства, которым он имеет несчастье править. Порой Сигизмунд завидовал Генриху Валуа, тот попросту сбежал отсюда, не в силах управлять таким государством. Надо было поступить также, поскорее вернуться в Швецию, предоставив здешних магнатов самим себе. Однако теперь об этому думать поздно. Король давно уже смирился с потерей трона предков и решил устраивать свою власть в этой стране, среди излишне много себе позволяющих подданых.
— За свою наглость, — бросил он гонцу, — ты будешь висеть вместе с ними. — Царственным жестом Сигизмунд на ряд виселиц, возведённых по его приказу. — Нет, — тут же передумал он, — подготовьте для него третий кол. Поглядит на свой разлюбезный Смоленск с его высоты.
На Граню уже навалились было гайдуки, потащили прочь с глаз короля, однако тут к Сигизмунду подошёл Сапега и быстро зашептал прямо в августейшее ухо.
