Но вот миновала полночь и служба закончилась. Служки подхватили патриарха под руку и увели, старик едва держался на ногах, хотя до этого его горделивой осанке позавидовал бы и сам государь.
Ну а все миряне покинули Успенский храм, отправившись вслед за царём на пир, который продлился до утра и завершится грандиозным крестным ходом. Вот так в это время было заведено праздновать новый год.
Все наверное знают выражение вьетнамские флешбеки, конечно, из тех, чьи детство или юность пришлись на времена видеосалонов и видеокассет с крутым Рембо. Так вот именно их я испытал, сев за царский стол во время пира. Ни сражения, не лобовая атака крылатых гусар не заставляли у меня внутри всё сжиматься в ледяной комок настолько сильно, как вид пиршественного зала. И тут же здравицы в честь царя смешались с такими же, поднимаемыми на пиру по случаю крестин сына князя Воротынского. И лица почти те же, а если кого там не было, так память врала, говоря, что были. Первое время я едва усидеть мог, так хотелось сорваться и выскочить из зала — и плевать, что будет после. Пускай хоть юродивым объявляют. Но как-то сумел удержать себя в руках. Даже вставал вовремя и какие-то здравицы сам провозглашал.
Однако стоило встретиться взглядом с сидевшей отдельно, за женским столом, княгиней Екатериной, как мне снова сделалось дурно. На кубок с вином уставился, будто на змею. Зря, ой зря полез я в Москву. Здесь мне от врага мечом не оборониться. А иначе-то воевать князь Скопин не умел, тут мне уже приходится самому выкручиваться.
Когда пир был в самом разгаре царь обратился ко мне. До этого сидевший по правую руку от него князь Дмитрий несколько раз пытался сунуться к нему, но царственный брат его одёргивал коротким жестом, мол, не время сейчас. Сейчас же решил сперва со мной поговорить. Хорошо ли это, не знаю ещё.
— Ты, Миша, ляха от Смоленска под самые стены московские привёл, — произнёс с упрёком царь Василий. — Обещал мне победу, а что вышло? Вроде и ляха бьёшь, да он только крепнет от этого.
— Жигимонт опасней и хитрей змеи, — ответил я, стараясь подбирать каждое слово. — Его над побить в третий раз — этого ему уже не простят свои же паны. Гонора у них больно много, чтобы служить битому королю.
— И как ты мыслишь побить его? — спросил царь.
— Укрепить Коломенское, — завёл прежнюю шарманку я, понимая, что уже всё говорил, но повторить придётся, — и встану там. Жигимонту Коломенского не миновать, ежели он на Москву нацелился.
— У самых стен, — тоже повторился царь Василий.
— Негде более, — покачал головой я. — Но там уж побью его так, что только перья орлиные со все стороны полетят.
— А с чего взял что побьёшь? — глянул мне прямо в глаза царь Василий. — Под Клушиным едва удержался. Под Смоленском не сумел — ушёл оттуда Жигимонт. А тут значит побьёшь.
— Он всем рискует в этом походе, — убеждённо заговорил я. — Все и всё, что у него есть, взял. Побьём его, и не посмеет король польский более к нам лезть. Да и сынка своего в русские цари прочить.
Вот тут я бил точно по самому больному месту царственного дядюшки. Он точно в курсе того, что бояре за его спиной договариваются с Сигизмундом, желая свергнуть Василия и посадить на его место королевича Владислава. Однако ничего с этим царь поделать не мог. Сил не было для того, чтобы раздавить эту оппозицию, приходилось мириться с ней и делать вид, что ничего просто нет. А безнаказанность лишь подзадоривала бояр, ведь слабого правителя куда проще скинуть нежели сильного.
— А ты сам-то верен государю, — встрял по своему обыкновению князь Дмитрий, который, конечно же, слышал весь наш разговор и ждал лишь возможности, которая появилась, когда царь Василий замолчал, услышав мои слова, — князь Хованский уже перекапывает округу Коломенского, ставит там засеки да крепостцы. А Валуев туда же государев, — он выделил это слово тоном, — наряд потащил вместо Москвы, как должен был. По чьему приказу всё?
— Войску велено было в Можайске оставаться, — я знал, что отвечать на это обвинение, — а вот про наряд ничего не говорено. Ну а окрестности Москвы укреплять против Жигимонта надо, вот князь Хованский этим и занимается.
— А ежели ты пушки против стен московских развернёшь? — прищурился князь Дмитрий.
— Больших у меня нет, — пожал плечами я, — которыми можно было бы стены повредить. Да и ежели соглядатаи твои видят всё, Дмитрий Иваныч, так должны донести тебе, как ставят наряд в Коломенском. Против стен московских его теперь тяжело повернуть будет. С той стороны стан не укреплён вовсе.
Это была очевидная уязвимость, однако я сознательно пошёл на неё, чтобы показать царю, что против него воевать не собираюсь.
— А ежели Жигимонт в Тушино пойдёт? — спросил у меня царь.
