Вернувшись из Кремля, я сходу велел Болшеву готовиться к отъезду. В Можайске надо быть как можно скорее. Сам же без особой цели вошёл в горницу, отцепил саблю и уселся за стол. Надо идти к Александре, поговорить с нею, но я боялся. И сам я, и то, что осталось во мне от князя Скопина-Шуйского попросту боялись заговорить с ней. Память не просыпалась, как будто прежняя личность настоящего князя не желала делиться этим со мной или же скрывала причину от самого себя. И как тут говорить? Это ж как в потёмках по минному полю шагать, и что самое страшное вред причинить могу не столько себе, сколько Александре. А ей и без того досталось. Едва вон мужа не схоронила.
— Сидишь? — услышал я голос матушки.
Когда княгиня вошла в горницу, где я сидел прямо под иконами, я и не заметил. Так погрузился в собственные невесёлые мысли. Сейчас, наверное, любой подосланный Дмитрием Шуйским или кем другим убийца мог брать меня голыми руками.
— Сижу, матушка, — кивнул я.
— Челядь да твои дворяне с послужильцами забегали, — продолжила она, — значит, не в опалу — в войско едешь.
— В войско, — подтвердил я.
— Так чего сидишь тогда, орясина! — такого голоса у матушки я не слыхал ни разу. Но то, что осталось от прежнего князя Скопина-Шуйского сообщило мне, она в ярости. — Дубина стоеросовая, а не сын! — продолжала распекать меня мама. — Сидишь тут, а должен быть в жёниной горнице, с ней говорить. Попрощаться по-людски, чтобы не вышло, как в тот раз.
И тут я не выдержал.
— А как оно было в тот раз? — спросил.
— Да в уме ль ты, сынок? — разом смягчилась матушка. — Не помнишь размолвки вашей?
— Меня, мама, черти в самое пекло за пятки тащили, — ответил я. — Тут имя своё позабудешь… Да и как будто всё дурное тогда из головы повыветрилось. Только доброе осталось. Благодаря ему да молитве патриаршей и выкарабкался из пекла на свет божий.
— Случилось это после того, как ты вернулся из войска и должен был уезжать в Новгород, — рассказала мне мама. — Приехал ты домой на пару дней, и узнал…
— Права ты, матушка, — повинился я. — Дубина я как есть стоеросовая. Да и орясина тоже.
— Вон какой вымахал, — улыбнулась она. — Но тогда гнев за тебя говорил. Гнев да боль. А теперь иди к Александре, поговори с нею по душам. Нельзя ей с такой раной в душе и дальше ходить, пожрёт её изнутри эта язва.
Я опустился на колени перед матерью и поцеловал её руки.
— Спасибо тебе, матушка, — сказал, не поднимая головы. — Не одну её та язва разъедает. Надо её выжечь нынче же. И коли придётся так калёным железом.
— Мужчины, мужчины, — покачала головой матушка. — Всё-то вам железом решать. Да не все болезни огнём лечатся, иные раны мёдом мазать надо. Ступай уже, орясина.
И она слегка подтолкнула меня.
Я поднялся на ноги и отправился в жёнину горницу. Шёл медленно, обдумывая каждое слово. Ей-богу, как к битве готовился.
