— Так гетман приказал, — мрачно ответил ему Зборовский. — Пускай на сей раз первыми скачут, местность проверят. А затем уж и наш черёд придёт.
— После голытьбы в атаку идти, — сплюнул под ноги коню Бобовский. — Гетман никак унизить нас хочет.
— Наказать, а не унизить, — отрезал Зборовский, как хороший командир понимавший, что при подчинённых нельзя сомневаться в решениях командования, это подрывает всю суть армии. Жаль в войске далеко не все это могут уразуметь, выставляя свой шляхетский гонор превыше общего дела. — Мы не сумели с первого раза московитов взять. Теперь пускай казаки попытают счастья, а за ними уже и мы поспешим.
Ответ явно не особо устроил Бобовского, но спорить тот не стал и вернулся к своим гусарам.
Стоило отъехать Бобовскому, как словно специально дожидаясь своей очереди, к полковнику подъехали пара запорожцев.
— Челом бьём пану полковнику, — выдал старший, с седым черкасским чубом и усом цвета соли с перцем, заложенным за ухо, украшенное тяжёлой золотой серьгой. — Я буду сотник Тимофей Хмура, а это второй сотник — Василь Вереница, тоже добрый рубака.
Говорил он с чудовищным акцентом, мешая польские и русинские слова, отчего Зборовскому, человеку образованному, приходилось прилагать усилия, чтобы понимать его речь. Только то, что он прожил в московских землях с перерывами почти шесть лет и два из них находился в лагере второго самозванца, позволило ему более-менее сносно объясняться с запорожскими казаками. Уж у второго Дмитрия он чьей только речи не наслушался.
— Мои люди готовы к атаке, — сообщил казакам, игнорируя приветствие, Зборовский. Конечно же, ни о какой вежливости с этими хлопьями[1] и речи быть не может. — Но сперва, раз гетман приказал, пойдёте вы. Разведаете местность, проделаете побольше проходов в чёртовом плетне. Всё ясно, паны сотники?
Под конец Зборовский решил не перегибать палку и обратился к запорожцам достаточно вежливо. Как он это понимал.
— Да чего тут неясного, пан полковник, — дёрнул плечом Тимофей Хмура. — Дело привычное. Так мы поехали с Богом, сталбыть.
— Езжайте, — кивнул им Зборовский.
И вскоре перед ровными рядами гусарии словно выросло само дикое поле — четыре сотни запорожских казаков. Сила сечевиков в пехоте, в конном строю запорожцы, да и другие казаки, уступали панцирным и тем более гусарским хоругвям. Однако как лёгкая конница показали себя с наилучшей стороны. Именно поэтому гетман Жолкевский взял их с собой в этот поход, и сейчас хотел применить по назначению.
[1] Хлоп, хлопок — польский вариант русского слова холоп
Если бы не заминка в польском лагере, наверное, не успели бы. Но война — дело не быстрое, что у нас, что у ляхов. Так что справились вовремя. Пушки с зарядными ящиками поставили на засеке. Там же к сотне Мясоедова добавилась ещё одна из того же приказа. Остальные стрельцы под командованием Огарёва, который не пожелал оставаться в укреплённом посаде, и вместе со своими людьми вышел в поле, заняли позиции у плетня, отгородившись рогатками. Тех за ночь посошные ратники успели навязать просто невероятное количество, даже в ближний лес за деревом для них ходили и рубили там тонкие деревца при свете факелов под бдительной охраной французских рейтар.
Конницу я увёл за засеку, оставив в резерве, ещё одного удара дворяне и наёмники могут и не выдержать. Слишком уж тяжко дались нам манёвры во время первой атаки гусар. Теперь наше дело поддерживать пехоту и если враг будет разбит, преследовать и рубить. Если же ляхам удастся сбить стрельцов с позиций, придётся прикрывать их отход в лагерь. Но я очень надеялся, то до этого не дойдёт.
Оставив за себя Мезецкого, я проехал сначала до засеки, где стал свидетелем презабавной сцены. Несмотря даже на наше тяжёлое положение и скорую жестокую схватку, она заставила меня улыбнуться.
— Ты чего сюда вылез, чёрт старый⁈ — орал на пожилого дядьку в пожжённом порохом пушкарском кафтане голова Огарёв. — Не хватало, чтобы тебя тут ляхи прикончили!
— Нечего мне в посаде делать, — упирался тот. — Я тут главный канонир и мне надо тут быть, а не в посаде торчать, где ни одна пушка не выстрелит, пока вас не собьют.
— Ты, Слава, это мне брось! — надсаживал глотку Огарёв. — Ты как есть главный канонир и место твоё в посаде при пушках главного наряда, а не малого.
— А ты как есть стрелецкий голова, — ехидно ответил ему канонир, — и место твоё в посаде, а на не передовой. Так что ты мне местом не тычь!
— Довольно, — прервал я спорщиков. — Кому где место уже не важно. Вы за спором ляхов не прозевайте.
— Да не ляхи первыми пойдут, — тут же обернулся ко мне Огарёв, решив, видимо, отвлечься от проигранного спора и сохранить лицо, вроде как последнего слова не сказал. — По всему видать, сперва запорожцы ударят, конные черкасы.
— Выходит, ляхи опасаются снова лезть наобум, — усмехнулся я. — Как думаешь, Огарёв, сдюжат твои люди черкасов?
— Если б те пеши шли, то тут бабушка надвое, — уверенно заявил голова, — а конных сдюжим, да пожалуй что и погоним. Вон, этот хрен упрямый, подмогнёт, и тогда точно погоним, как поганых.[1]
