Царь Василий имеет вполне серьёзные подозрения на мой счёт, и подогреваются они тем делом с воровскими послами Ляпунова. Воспоминания сами собой всплывали в памяти. Как я на людях разорвал воровскую грамоту, где рязанский воевода Прокопий Ляпунов называл меня царём и поздравлял с царством. Надо, надо было заковать послов в железа и отправить с той грамотой к дядюшке в Москву. Но грамоту я разорвал в клочья, а воровских послов велел вытолкать взашей. По правде царя Василия и особенно брата его Дмитрия это было преступлением. Да и не только по их правде. Но не хотел я распри с рязанским воеводой — у меня тогда, да и сейчас тоже, другие враги.
Так что капитану Сомме лучше в моём доме не показываться, покуда меня дядюшка не навестит.
— Как бы потом поздно не стало, — помрачнел Делагарди. — Второй раз тебя хоронить не хотелось бы.
— Не придётся, друг, — протянул ему руку, и Якоб крепко, без скидок на мою болезнь, пожал её. — Теперь я знаю от чего и от кого беречься.
— Знать-то знаешь, — усмехнулся он, — да только забыл кое о чём.
Он снял с пояса короткий кинжал и сунул его под подушки.
Не думал я, что в родном доме придётся с ножом под подушкой спать, да только прав Якоб Понтуссович, а я не прав в своей беспечности. Надо, надо вливаться в реалии этого времени, иначе долго не протяну.
— Пистолет бы дал, да только сам знаешь, Михаэль, нельзя нашему брату по Москве с пистолетами ходить.
За этим следили строго, и, к слову, именно то, что первый самозванец, убитый моим дядюшкой, разрешил литовским людям ходить по Москве с огнестрельным оружием, усилило неприязнь к нему.
— Спасибо, — поблагодарил я его, и мы снова крепко пожали друг другу руки, прямо как перед боем.
— А царь Василий скоро тебя навестит, — заверил меня Делагарди. — Не сегодня к вечеру, так завтра точно жди его в гости. В этом вашем Кремле только и говорят, что о твоём чудесном выздоровлении. Но царь пока медлит, ждёт, когда ты оправишься, чтобы достойно его принять. Так народу говорят.
Ждёт дядюшка, на самом деле, другого — вдруг я всё же умру, потому что бывало такое, что болящий сперва идёт на поправку, а после всё же смерть берёт над ним верх. И если это случится со мной после царского визита, народ уже точно поверит, что за моей смертью стоит именно он и никто другой.
Мы распрощались, а когда вернулись мама с женой, я велел им готовить дом к царёву визиту.
— Так давно готово всё, Мишенька, — улыбнулась мама. — Думаешь, я совсем стара стала на голову, да не понимаю, что царь наш тебя навестит. Встретим его как положено.
Даже стыдно немного стало. Наверное, тот, прежний, Михаил Скопин-Шуйский такой оплошности не допустил бы. Но пока подобные глупости можно списать на последствие болезни, а вот после будет куда сложнее выкручиваться. Ещё бы как-то аккуратно выведать у матери, что за кошка пробежала мне мной и Александрой, но я пока не знаю, как это сделать.
Раз дома всё готово, нужно и себя подготовить к царёву визиту. Встречать дядюшку надо не в кровати, а на крыльце, как положено, а значит, пора уже выбираться из собственных покоев. Да, ноги держат ещё не слишком уверенно, но валяясь и дальше большую часть дня я на них никогда не встану. Да, страшно смотреть на чужой мне мир вокруг, я боюсь подойти к окну, открыть ставни и глянуть на совершенно чужой мне город семнадцатого века. Прямо, как герою древней, ещё досовской игры Another World, который смотрит на пейзаж другого мира и только тогда осознает, где оказался. Москва семнадцатого века, смутного времени, мне такая же чужая и чуждая, как другая планета. Но раз уж я попал сюда, значит, надо начинать жить, а не хоронить себя в этой кровати.
— Ступайте, — велел я маме и супруге. Не хочу, чтобы они видели мою слабость. — И пришлите людей, одеваться буду.
— Ох, не рано ли вставать-то тебе, Мишенька, — лицо матери изменилось. — Ведь третьего дня только смерть над челом твоим витала. Сама её видела.
— Сколько раз я падал, пока ходить не научился? — спросил я у неё. — Вот и теперь, хоть лоб разобью, а на ноги встану.
— Упрямый ты у нас, — покачала головой мама, — да раз уж Господь тебя таким сотворил, не мне менять тебя.
Она поднялась на ноги, а вот Александра уходить не спешила.
— Жена я тебе и клялась всегда быть с тобой, — сказала она, и я увидел перед собой не прежнюю слабую женщину, но дочь окольничего Василия Головина. — Я не оставлю тебя теперь более.
Спорить с женой я не стал. Приказывать — тоже. Пускай и по «Домострою» всё, да только слабость это. Раз хочет жена быть со мной, пускай будет. Так оно и лучше даже.
Мыться не стал — долго слишком. Зато меня переодели в новую рубаху, свободные порты, мягкие домашние сапоги из тонкой кожи и кафтан венгерского кроя с золотым позументом. Хотя прямо сейчас во дворец на аудиенцию к царю-батюшке. Ну или дядюшке в моём случае.
