— Настя, Настя, — проговорила княжна, — не такая царица я! Не такой царь Василий Иваныч. Хорошо говорить тебе, — закончила она с мгновенно загоревшимися глазами. — У тебя орел…
Княжна вдруг смолкла и, вся зардевшись, отвернулась от Головиной. Головина не обратила внимания на ее смущение.
— О да! — ответила она. — Только бы сохранила его Пресвятая. Много врагов у Михаила Васильевича.
Девушки замолчали.
— Все от Бога, — тихо сказала княжна, — а молельщиков за князя не мало.
— Быть войне, злой, кровавой, — после некоторого молчания промолвила Головина. — Мамка Арина говорила, что в нашей вотчине коломенской родился двуглавый теленок…
— А царю сказывали, — дрожащим голосом проговорила княжна, — что в Северской земле, в ночь смерти царя Димитрия, хвостатая звезда горела…
— А утром заря была кровавая, — закончила Головина.
— Не к добру, — начала княжна и вдруг смолкла, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. — Настя, Настя! — вскрикнула через мгновенье она, вскакивая со скамейки и протягивая вперед обе руки. — Смотри, смотри!
Головина взглянула вдаль на небо и побледнела. Странное явление представилось их глазам. Бледно-розовое до того небо с каждым мгновением краснело, загоралось пламенем, словно запад весь был охвачен пожаром. Золотые главы церквей как будто обратились в волны расплавленного золота. Белые стены домов окрасились багрянцем, почернела поверхность реки.
Боярышен охватил ужас. Они, словно окаменев, смотрели на кровавое небо. Княжна начала дрожать и тихо повторяла молитвы.
— Гнев Божий, гнев Божий, — шептала Головина.
Со двора послышались тревожные голоса. В сад вбежали девушки и челядинцы, испуганно звавшие боярышен. Но небо стало понемногу погасать и бледнеть.
— Идем, идем, — вся дрожа, проговорила Буйносова, крепко беря за руку Головину. Они повернулись и почти бегом направились к дому. Но на перекрестке двух аллей они очутились лицом к лицу с князем Скопиным. Буйносова вскрикнула и закрыла лицо рукой. За Скопиным показалась толпа девушек и слуг.
— Что вы, перепугались? — спросил Скопин, снимая шапку и низко кланяясь боярышням.
— Чудное знаменье на небе, князь, — ответила Головина.
— Беда, горе, — пролепетала княжна Катерина, открывая свое закрасневшееся лицо.
Легкая тень пробежала по лицу Скопина. Но эта тень так же быстро прошла, как и появилась.
— Полно, — сказал он. — Бог милостив. Что, не вернулся брат? — обратился он к Анастасии Васильевне.
— Нет, Михаил Васильевич, — ответила она.
— Жаль, он мне надобен, теперь без него я как без рук. Вот и матушка что-то не едет, — закончил князь, покачав головой.
Они вернулись домой; было заметно, что все слуги и караульные стрельцы сильно поражены и испуганы кровавой зарей. На дворе кучками собирались люди и тихо беседовали.
— Малодушные, — сказал Скопин, обращаясь к невесте, — ужели думают они, что погибнет Русь наша. Много вынесла она, но все крепчает родная.
С низкими поклонами встретила их старая нянька Головиной, Арина.
— Иди, сокол, иди, — ласково сказала она Скопину. — А тебя, боярышня, — обратилась она к Головиной, — полячка все спрошала, говорит, сказать что-то надоть.
Это была та самая полячка с ребенком, которую спасла Головина от разъяренной толпы в день бунта. Она оказалась женой одного из мелких шляхтичей, сопровождавших воеводу в Москву, пана Храпецкого. От испуга она расхворалась, но теперь уже совсем поправилась. Головина заботливо ухаживала за ней и, когда Храпецкая выздоровела, узнала о судьбе ее мужа, который, оказалось, спасся, и через Скопина выхлопотала ей позволение переехать к мужу, в дом воеводы.
— Прости, князь, я сейчас вернусь, — проговорила Головина, выходя из комнаты.
Буйносовой было неловко оставаться вдвоем с молодым князем. Арина молча стала в углу комнаты.
Буйносова хотела уйти, и вместе с тем, видимо, ей надо было что-то сказать молодому князю. Вся раскрасневшаяся, стояла она у окна, не поднимая головы. Князь видел смущение своей будущей тетки, которую он всегда жалел, несмотря на высокую судьбу, ожидавшую ее.
— Как батюшка твой, князь Петр Иваныч, изволит поживать? — спросил он.
— Благодарствую, князь, Бог милует.
— Видел я сейчас царя, — снова начал князь, — здрав он и духом и телом…
Буйносова несколько помолчала и потом, подняв на князя кроткие глаза, сказала с неожиданной решимостью:
— Князь Михаил Васильич, не верь ласкательствам, не верь дьяку Татищеву да князю Голицыну, а пуще не верь дядьям своим… Царевым братьям, — добавила она.
Лицо Скопина омрачилось.
— Не верь и Нагим и Шереметеву, — продолжала княжна, — ходи с опаской…
— А царь, дядя? — спросил Скопин. — Для него да для Руси не покладаю рук.
Буйносова побледнела и едва слышно прошептала:
— Неверен и царь…
И, словно испугавшись своих слов, она торопливо отвернулась и замолчала.
Тяжелое чувство охватило князя. Слова Буйносовой, подтверждавшие и его тайные мысли, отозвались в его сердце горькой обидой.
