Говорят, умершие родственники к добру не снятся. Они предвещают болезни, а то и ещё чего похуже. Поля перевернула подушку и проговорила: «Куда ночь, туда и сон прочь». Ей совсем не время болеть. Или чего хуже. И так уже две бригады в половинном объеме ездят на вызовы. Нет, ей болеть никак нельзя. Она зевнула, потянулась… Телефон с тихим стуком упал на мягкий ворс прикроватного коврика. Люди говорят: «Знал бы, где упадешь, соломки бы подстелил». Полина знала. Она знала, что может упасть везде, в любой момент времени. И сломать/разбить/раздавить/порвать/сжечь в процессе всё, что угодно. Своё и чужое. Поэтому соломку она стелила всюду, где была возможность.
Она улеглась на бок, сложила ладошки под подушкой и поплыла обратно в сон…
И тут сработал будильник. За окном уже было светло, июньское утро начинается в полпятого утра. А в семь солнце уже светит почти как в полдень. Поля собралась и выскочила на улицу. Она шла, задумавшись о странных снах, и потому чуть не споткнулась о девушку, которая застряла в решётке ливнёвки и пыталась вытащить из щели каблук шпильки.
– Вы бы разулись, – посоветовала Поля незадачливой блондинке.
– Разувшись каждая сможет, – возразила девушка и продолжила крутить ногу.
Каждый сам кузнец своего геморроя. Полина как медик была в этом убеждена, потому лишь пожала плечами. Прежде чем продолжить свой путь к остановке она непроизвольно подняла взгляд на дом… и наткнулась на острый взгляд зеленых глаз в окне второго этажа.
Меня разбудили волшебные колокольчики, которые исполняли удивительную, совершенно незнакомую мелодию. Но я хотел спать. А колокольчики, хоть и были волшебными, не давали. И даже раздражали. Я открыл глаза… и увидел себя.
Я – тот я, которого я видел, – лежал, раскинувшись, на всём белом. В парадной одежде и сапогах. Этот Я – грязная свинья. Лицо было видно нечетко (как и всё тело), но это скорее была морда, чем лицо. Глаза красные, опухшие, узкие щелочки вместо глаз, – как есть свинья.
Кто я? Где я?
Кто, я помнил. Я – Леонарду та Бертану, Верховный маг и доверенное лицо короля Ледении Эльиньо III. И вчера мы с ним сделали невозможное[1].
Это же как меня приложило отдачей! Вот это я выложился! Я вообще жив?
Попытался двинуть рукой. Правой. Рука, закинутая за голову, была тяжелой и словно чужой. Затекла. Пошевелил пальцами. Я передо мной сделал то же самое, только на левой руке. Левой рукой я потянулся к затёкшей. Конечность, потерявшая чувствительность, блямкнулась на грудь. У меня передо мной тоже.
Это отражение!
Мысль о том, что кто-то весело пошутил, повесив надо мною зеркало, вызвала желание оставить неизгладимый след на челюсти шутника. Пальцы начали оживать, наполняясь раскаленными иглами боли. Шея тоже затекла, и повернуть голову, чтобы оглядеться, не было сил. Зато у меня было целое зеркало во весь потолок.
Комната казалась небольшой. Очень светлые стены с неназываемым оттенком смеси коричневого и розового. Со стороны ног – какая-то чёрная штука на стене. Слева – шторы более тёмного оттенка во всю стену. Через щель между ними бодро пробивались солнечные лучи. Надо встать. Определиться, кто и зачем меня сюда поместил. Но было лень. Тем более что Его Величество Эльиньо III ещё спит. Я сосредоточился на ощущениях – пусто, я не ощущал его эмоций. Я бы тоже на его месте спал. После всего, что было вчера.
И на своём месте тоже бы спал. Но мешали физиологические потребности.
Я сделал невероятное усилие и сел. Голова закружилась, перед глазами поплыло… Переполз к краю кровати и опустил ноги на пол. Пол был деревянный, из небольших, но очень гладких досочек, плотно подогнанных друг к другу. Под ногами лежала шкура незнакомого животного. Судя по размерам – зверь был большой. Огромный. У нас таких не водилось.
