О, Бог! Мне надо писать, писать пока еще возможно! Изо всех сил я цепляюсь за тонкую нить, которая придерживает меня еще к земле. О, дайте мне время, раньше чем ввергнуть меня в этот мрак и в это пламя! Я должна, ради других, написать страшную истину, как я вижу ее. Смерти нет, она не существует! И умереть я не могу! Я выхожу из своего тела, я отрываюсь от него постепенно, в непонятной, несказанной пытке. Но я не умираю, меня уносят в какую-то другую жизнь, широкую, неопределенную!.. Я вижу новый мир, полный какими-то темными существами, бестелесными, но все же видимыми! Они приближаются ко мне… Манят меня, я в полном сознании, я слышу, я думаю, я знаю! Смерть — это человеческий сон, выдуманный людьми для утешения, но ее нет, во всей вселенной, существует только жизнь! О, бесконечное несчастье, я не могу умереть! Мое земное тело едва дышит, перо, которое я держу пишет почти без воли моей дрожащей руки, но эти муки — муки рождения, а не смерти! Всеми силами души я борюсь, чтоб не погрузиться в ту черную бездну, которую я вижу перед собой, но моя мать тянет меня с собой, я не могу оттолкнуть ее! Я теперь слышу ее голос, она говорит ясно и смеется, как будто плачет: „Иди, Сибилла! Душа рожденного мной детища, иди встречать своего возлюбленного! Иди и посмотри, кого ты любила! Душа женщины, которую я воспитала, возвращайся туда, откуда ты пришла!“ Я продолжаю бороться, дрожа, я смотрю в темную пустоту, и теперь кругом все крылья огненного цвета; они наполняют пространство, они окружают меня, они гонят меня вперед, они кружатся вокруг меня и колют меня, точно стрелами и градом!..
Позволь мне писать дальше, писать этой мертвой телесной рукой… Еще одно мгновение, страшный Бог!.. Еще одно мгновение, чтобы написать истину, ужасную истину смерти, самая темная тайна которой — жизнь, не известная людям! Я живу! Новая, сильная, стремительная жизненность овладела мной, хотя мое тело почти мертво! Слабая дрожь еще пробегает по нему, и я заставляю его ослабевшую руку писать эти последние слова: я живу! К моему отчаянию и ужасу, к моему сожалению и мучению, я живу! О невыразимое горе этой новой жизни! И Бог, в Котором я сомневаюсь, Бог, Которого меня учили отрицать, этот оскорбленный и поруганный Бог существует! И я могла бы найти Его, если бы хотела, тысяча голосов кричит мне об этом!.. Слишком поздно! Слишком поздно! Багряные крылья бьют меня, эти странные, неясные, безобразные образы окружают меня и двигают вперед… в дальнейшую темноту… среди ветра и огня!.. Послужи мне еще немного, умирающая рука, пока я не уйду… Мой терзаемый дух должен заставить тебя написать то, что нельзя назвать, что земные глаза могут прочесть и что может послужить своевременным предупреждением для земных существ!.. Я знаю, наконец, кого я любила! Кого я избрала, кому я молилась!.. О Господи, будь милосерден!.. Я теперь знаю, кто требует моего поклонения и тянет меня в мир пламени… его имя…»
Тут рукопись прерывалась — недоконченная, недосказанная. После последнего слова было чернильное пятно, как будто кто-то вырвал перо из ее рук, бросил его.
Часы в соседней комнате пробили опять. Я резко встал со своего стула и задрожал, самообладание покидало, меня, и расстроенные нервы брали верх, я искоса посмотрел на мертвую жену, объявившую в каком-то сверхчеловечном умирающем усилии, что она еще живет. Каким-то необъяснимым образом она казалось, писала уже после своей смерти, в безумном желании высказать что-то, чего она все-таки не высказала! Ее окоченелый труп наполнял меня ужасом. Я не смел дотронуться до него, едва смел на него смотреть… Какое- то безумие охватило меня и мне тоже показалось, что яркие крылья толкают меня вперед и вперед, в описанную ею бездну.
Я нервно сжал рукопись в руке… Взгляд упал на пол, где лежал платок пропитанный парижскими духами, о которых мертвая женщина говорила. Я поднял его и положил рядом с ней, на стул где она сидела, продолжая всматриваться в собственное уродство. Блестящие глаза змеи, окружающей ее талию, впились в меня как живые. Холодный пот выступил на моем теле, каждый нерв тревожно бился от страха… Я повернулся и тихими бесшумными шагами направился к двери. Когда я дошел до нее, и поднял тяжёлую портьеру, инстинктивное чувство заставило меня оглянуться на страшное зрелище этой модной красавицы, смертельно бледной и отталкивающе смотревшей на свое смертельно бледное и отталкивающее отражение. Какой бы это был хороший образец для дамского модного журнала!
— Ты говоришь, Сибилла, что ты не умерла? — пробормотал я вполголоса, — не умерла, но живешь! Так если ты живешь, то где же ты, Сибилла?… Где ты?
