. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На этом рукопись заканчивалась – незаконченная и резко оборванная, и на последнем предложении была клякса, как будто перо с силой вырвали из руки умирающей и поспешно бросили вниз.
Часы в западной комнате снова пробили час. Я неловко поднялся со стула, дрожа, самообладание покидало меня, и я наконец начал нервничать. Я искоса взглянул на свою покойную жену – ту, что сверхчеловеческим предсмертным усилием объявила, что все еще жива, которая каким-то невообразимым образом, казалось, написала это после смерти, в неистовом желании рассказать о чем-то кошмарном, чему, тем не менее, не суждено было сбыться. Неподвижное мертвое тело теперь внушало мне настоящий ужас, я не осмеливался прикоснуться к ней, я едва осмеливался взглянуть на нее… каким-то смутным, непостижимым образом я чувствовал, как будто «алые крылья» окружили ее, сбивая меня с ног, но в то же время толкают меня, и что настанет и моя очередь. Крепко сжимая рукопись в руке, я нервно наклонился вперед, чтобы задуть свечи на туалетном столике… и увидел на полу носовой платок, пахнущий французскими духами, о которых писала покойница, я взял его и положил рядом с ней, отвратительно ухмылявшейся собственному отражению в зеркале. Блистающая драгоценная змея, обвившаяся вокруг ее талии, снова привлекла мое внимание, когда я делал это, и я на мгновение уставился на ее изумрудный блеск в безмолвном очаровании, затем, крадучись, чувствуя, как холодный пот струится по моей спине, а пульс во мне слабеет от ужаса, я повернулся, чтобы уйти. Когда я подошел к портьере и приподнял ее, какой-то инстинкт заставил меня оглянуться на ужасное зрелище: первая из светских красавиц, мертвенно-бледная, застыла перед своим неподвижным и мертвенно-бледным отражением в зеркале…
«Какая бы получилась обложка для модного дамского журнала, легкомысленного и лицемерного!» – подумал я.
– Ты говоришь, что не умерла, Сибил! – пробормотал я вслух. – Что ты не мертвая, а живая. Но если ты жива, то где же ты, Сибил? Где ты?
