А ночь была метельная, лихая, по всей Москве ни огонька, лишь над погостами у храмов свет зелен, да волки воют на реке. И худо стало, душа объялась тоскою смертной.
– Добро ли я творю?..
В палатах царских пламя полыхнуло, дверь нараспашку!.
Задавливая страх, он обернулся, замер: пред ним Борис Морозов, кормилец государев!
– Свят-свят… Зачем пришел?
– А ты меня позвал.
– Не звал…
– Кто же спросил – добро ли я творю? Вот и явился. Ты помнишь, государь, как в юности вопрос сей задавал? А я судил, добро иль нет.
– И что же ныне?
– Пора уж самому судить, ты ныне государь.
– Тоска берет, зрю лишь, Москва во мраке, а слышу волчий вой…
– Знать, зло творишь опять. А ну, признайся, чью душу хочешь погубить?
– Не погубить – спасти желаю!
Кормилец горестно вздохнул.
– Ох, отрок неразумный… Однажды ты спасал птенца, что из гнезда упал. Да так во дланях стиснул, что сдох птенец… А тако же меня. От хвори лютой мыслил излечить, врачей прислал, но немцы уморили. Беда, коли цари в Руси спасать кого возьмутся.
– Ну, полно, дядька, не учи! – воспрял было Тишайший. – Не отрок ныне я и в силах покорить вдову.
– Вдову? Но чью вдову?
– А брата твоего!
– Дерзай! – откликнулся кормилец и вмиг исчез.
Но в тот час снова полыхнуло и заскрипела дверь, и глас восстал знакомый:
– Звал, государь?
В сей час же ноги подломились: боярин Глеб Морозов!
Десницей замахал, шуйцой прикрылся.
– Сгинь! Пропади! Не звал тебя! Поелику ты умер!
– А кто сгубил меня? Кто немца надоумил в питье насыпать яд?
Царь в угол вжался.
– Не я! Се немец!.. Он предложил! Я дал согласие…
– Доселе не найду покоя… Ни в ад дороги нет, ни в Рай, брожу, как неприкаянный, внять тщусь, за что? И от нужды какой? Послушен был тебе, измены не творил… За что убил меня?
– Виной всему твоя супруга…
– Помилуй, Боже… Феодосья?
– Доныне люба мне, да непокорна! А мыслилось, сживу тебя со света и укрощу вдовством.
– И что же, укротил?
Царь лишь вздохнул и голову повесил.
– Назло мне старой веры держится. А так давно бы отреклась…
– Оставь надежды, государь, и не тревожь ее. Пока жива вдова, ты будешь жив. А коль погубишь, как меня, сам вскорости умрешь.
– Ты что пророчишь мне? Изыди прочь! – и к образам. – Ох, Господи, прости! Покойники кругом!..
Дверь за спиною хлопнула, должно, и Глеб исчез, но в тот же миг раздался глас:
– А звал ли, государь?
Ниц пал пред образами.
– Спаси и сохрани!.. Кто там?
– Я стольник твой, Иван Морозов.
– Иван?!. Но ты ведь жив еще?
– Молитвами твоими… Что звал?
Тишайший встал с колен.
– Пригрезилось ужо… Или заснул?.. Покойных зрел…
– Се к непогоде. Эвон свистит метель…
– Ох, коли бы так!.. Мне мнится, к смерти – за мною приходили…
– Да полно, государь! Чу, крик младенца?
– Волки воют…
– Наследник твой, сим и утешься!
– Вот еже в матушку свою склонил к послушности, взял и привел ко мне, я бы утешился.
Иван потупился.
– Не посулю сего…
– Напрасно. Боярин будешь первый, наследнику кормилец. Именье приумножу!
– Супротив матери идти грешно. Не смею…
– Се я тебе велю!
– Помилуй, государь! – он в ноги повалился. – Или казни – я в твоей власти! Но воли не исполню. Коль сыновья начнут родителей учить и матерей, яко рабынь водить, мы сгинем, аки обры.
– Слова твои достойны, – царь стал тишайшим. – Ответ не мальчика, но мужа, ступай.
Боярин поклонился и ушел, и тут же в двери ввалился Иоаким – багровый потный, тучный, и дышит, ровно конь, вздувая ноздри. По виду царь узрел, ни с чем архимандрит вернулся, однако же спросил:
– Ну, укротил боярыню?
– Упорствует вдова! Все на своем стоит, а вкупе с ней – сестра, княгиня Евдокия! Увещеваньем их не взять, не слышат слова! Что далее творить мне, государь?
– Что делать с сестрами? – продребезжал Тишайший. – Право же, беда… Покличь-ка мне Петра Урусова. Он в сенях…
Князь в Грановитую вошел и, поклонившись, спрятал раскосый взор.
– Звал, государь?
– Послушай, князь, а где твоя жена?
– Должно быть, у сестры…
– Известно ли тебе, что вкупе с Феодосьей они стоят против меня и молятся по старому обряду?
– Известно, государь…
– Ужель ты, князь, женою управлять не в силах?
– Я управлял бы, коли в не сестра ее, Скорбящая вдова. Плоды от древа…
Приблизившись ко князю, Тишайший наклонился и в очи заглянул.
– Твоя жена с сестрой творят крамолу. Зрю заговор, грозящий суть, престолу. Как поступить мне след?
– Я не советчик, государь…
– Отдашь жену на казнь?
– Отдам, коль твоя воля…
Оставив князя, царь побродил по Грановитой и тяжело вздохнул:
– Ох, Господи!.. Отдаст жену! Намедни молодой боярин, безус и юн еще, мать мне не отдал, главою защищал. А князь светлейший, воин, отдает жену! Ох, Матерь Пресвятая, кто служит при дворе? Хоть в в ноги бросился, просил пощады! Ведь не рабыню отдаешь – жену свою, княгиню, твой род продлившую! Ан, нет… Ну что ж, Урусов, коль отдаешь – возьму. Я суть, не гордый…
Архимандрит вернулся вдохновленный и из саней в опочивальню.
– Вставай, вдова! По слову государя тебе с сестрою в цепи. А ну-ка, думный дьяк, наложь-ка железа!
– Поспела, слава Богу! – она раскинулась на ложе. – Ну что ж, коль в железа, так в железа берите!
– Куда поспела? – смутился Иоаким.
