Скорбная братия. Драма в пяти актах полностью

Кленин (встает). Об чем я шептался? Смотрите на меня… господа, перед вами жалкий, презренный идеалист… Смотрите, я развалина в сорок лет; смотрите, как болото все засасывает меня вглубь… Вы думаете, я спятил? Нет, я в полном рассудке… Нет спасения, нет, нет и нет!.. (Опускается вдруг на стол.) Ты замечтался, презренный романтик{43}, ты думал, что искус твой кончен: работай, живи с друзьями, радуйся на их молодость, на их смех и порывы!.. И вот приходит человек с улицы, новый человек, и говорит тебе с цинизмом скомороха: знаем мы про твою борьбу… бабенка загубила тебя!.. Циник одним словом вывернул всю глубь язвы… и опять пропасть раскрылась, и я там, на дне омута! (Подуруеву.) Дай вина!..

Сахаров. Полно, Виктор, ты расстроен… ты довольно пил.

Кленин. Довольно? Ха, ха, ха! Куда ж мне деться?.. Пить, пить надо! Братцы, не ходите по стопам нашим, бросьте верования, издевайтесь, ругайте, плюйте на нас юродивых… «Поучение кончено!» Помните эти слова бурсака? Они горят у меня в ушах! Вы не знаете глупой повести о том, как пухлая душонка идеалиста может отдаться женщине – нет, бабенке! Да, глупой, пошлой бабе! Почему мы не титаны?! Как мы могли падать, обливаясь слезами и благословляя источник наших страданий! Вот наша вина!.. Расказнить нас за это, подлецов! Но зачем я все это говорю вам? Кто это мы? Не мы, а я, я, тряпка, пьянчужка-ерыга!.. Хотите, чтоб я вам расписал чувствительную историю про Адольфа и Амалию? Братцы, не добивайте меня, не заставляйте теперь, когда я пьянею, пресмыкаться перед вами в прежней грязи! Вам не спасти меня!.. (Выходит из-за стола.)

Сахаров. Куда ты, Виктор?

Подуруев. Эк расходился, я ведь не всурьез тебя задевал!

Кленин (Гудзенко). Где живет этот Элеонский?

Гудзенко. Я не знаю… Он ко мне зашел!

Кленин. Я иду пить, и его приглашу – да, и ему, этому новому человеку, я расскажу глупую историю про бабенку такими словами, что циник будет со мной плакать навзрыд… Идем, Гудзенко!

Гудзенко. Полно! Я право не знаю!.. Куда! Теперь первый час ночи!

Сахаров. Успокойся, Виктор!

Подуруев (Бурилину). Ну, теперь закатится! Прорвало!

Караваев. Что ты?

Подуруев. Верно!

Кленин. Вот твоя обитель, жалкий романтик! Пьяный бред, пьяный крик, пьяный сон!.. Да здравствуют циники и новые люди!.. Я иду ратовать за их начала! Идем, Гудзенко! (Вдруг останавливается.) Подуруев!

Подуруев. Что?

Кленин. Вина ведь нет?

Подуруев. Нет, душа моя!

Кленин. Попрошу у циников! (Тащит Гудзенко.) Ты, хохол, веди меня!..(Останавливается в дверях.) Братцы, я рыдать не буду, я буду пить!.. Пейте и вы! Мертвые бо срама не имут!{44} (Увлекает Гудзенко.)

Элеонский.

Левенштраух, мелкий литератор.

Шебуев, Звездилин – студенты.

Тумботин, отставной офицер.

Алкидина, занимается химией.

Квасова, наборщица.

Страндина, переплетчица{45}.

Красихина, переводчица.

Категорийский, корректор.

Шебуев. Квасова, налейте-ка мне еще стакан!

Квасова. С лимоном?

Шебуев. А то с чем же?

Квасова. Сейчас.

Элеонский (за картами). Четырнадцать десяток.

Тумботин. Плохи-с, мы припасли на сей конец женского полу.

Элеонский. Канальство!

Алкидина (с жаром). Нет, Звездилин, Джон Стюарт Милль{46} именно доказывает необходимость такого взгляда!

Звездилин. Где вы это вычитали?

Алкидина. Как где вычитала? (Обиженно.) Я, кажется, по-английски знаю немножко!

Звездилин. Да вы совсем не так понимаете утилитарную теорию!..{47}

Алкидина. Вот тебе раз! Как же, по-вашему, следует ее понимать?

Шебуев. Ты что споришь, Звездилин… сам, я думаю, без году неделю узнал, что такое за утилитарная теория… Квасова, чайку-то!

Квасова. Сейчас, не настоялся…

Левенштраух (Страндиной). Как же это можно… с вашим хорошеньким личиком и так рассуждать.

Страндина. Что вы пошлости-то говорите.

Левенштраух. Какие же пошлости!.. Совсем же я не пошлости говорю… я когда смотрю на ваши глазки…

Страндина. Алкидина! Шебуев! Прогоните от меня Левенштрауха! Он мне смертельно надоел! Все миндальничает!