Стук в дверь оборвал мысли Романа Филипповича. Пришла Евдокия Ниловна, озябшая, облепленная снегом, но сияющая, помолодевшая.
— Счастье-то, Роман, какое. Сын у Лиды родился. Уж такой, говорят, большой да такой хороший.
— Сын? — обрадовался Роман Филиппович — Ну, ну, рассказывай. Значит, большой, хороший? А сама как?
— Да, уж не спрашивай.
— Ну, понятно. Главное, все кончилось. И внук теперь есть. Молодец Лидунька, не сплоховала.
Он схватил с вешалки старую шапку и принялся смахивать с жены снег. Весь пол в прихожей мигом сделался пятнистым. В другое время хозяйка всплеснула бы руками, увидав такую картину. А сейчас будто ничего не замечала. Счастливое лицо ее не переставало улыбаться.
Раздевшись, она посмотрела на мужа и сказала вполголоса:
— А Петра почему-то не было.
— Так он же в рейсе, — ответил Роман Филиппович. — Скоро должен вернуться. Ты меня тоже, пожалуй, собирай. Поеду с Сазоновым.
— Прямо сейчас? — удивилась Евдокия Ниловна. — Ты же говорил, что после двенадцати.
— Правильно, говорил. А тепловоз осмотреть надо? И еще хочу зятя встретить. Надо же сообщить о сыне.
— Опять скандал заведешь? — насторожилась Евдокия Ниловна. — И что ты за человек такой. Уж ради внука бы помирился.
— Не волнуйся, — сказал Роман Филиппович, — никакого скандала не будет. Поздравляю с сыном, и все.
— Ну и хорошо. — Хозяйка облегченно вздохнула.
А за окнами не унимался буран. Хлестали по забору промерзшие ветви акации. Скрипела сбитая со щеколды калитка.
Елена Гавриловна Чибис давно уже не приходила домой такой расстроенной, как в этот вечер. Не снимая шубы, она села к столу, подперла разгоряченные щеки ладонями, задумалась.
Три часа назад, перед самым концом смены, ее вызвал к себе Сахаров. Глаза у него были недобрые, колючие.
— О семейной неприятности у Дубковых знаете? — спросил он с явным раздражением. — Это ваша с Алтуниным работа. Теперь любуйтесь!
Елена Гавриловна попыталась было возражать. Она стала доказывать, что начальник депо прав и что вопрос этот надо непременно обсудить с коммунистами. Но Сахаров остановил ее.
— Вот что, — сказал он, пристукнув ладонью по краю стола. — Ваше заседание бюро отменяю.
Елена Гавриловна, не сказав больше ни слова, застегнула шубу.
На улице она долга стояла в раздумье, повернувшись в сторону путей. Там, в густой снежной сумятице, свет прожекторов был мутный и мерцающий. Гудки паровозов звучали отдаленно, приглушенно. Казалось, весь железнодорожный узел с постройками и поездами вдруг куда-то отодвинулся.
Прошел Сахаров. Прошел торопливо, даже не повернулся. Его полусогнутая фигура мелькнула сперва под большим фонарем, потом на мосту, в косматых снежных вихрях.
«Успокоился», — досадливо покачала головой Елена Гавриловна и тут же подумала: «Хорошо бы поговорить обо всем с Алтуниным. Поговорить сейчас, не откладывая». Она посмотрела на окна его кабинета. В них горел свет. Не теряя времени, Чибис побежала по каменной лестнице кверху и, как всегда, без стука распахнула дверь. Но в кабинете сидел не начальник, а главный инженер Шубин.
— Прохора Никитича не ищите, — сказал он мягким сочувственным голосом. — Уехал на линию. Вернется, вероятно, не скоро.
Еще целый час пробыла она в депо, поджидая Алтунина. Но так и не дождалась. И теперь, добравшись до квартиры, сидела наедине со своими тяжелыми думами. Никак не могла она понять, почему это Сахаров боится разговора о поведении Мерцалова на партийном бюро локомотивного цеха. Неужели он думает, что коммунисты не смогут правильно разобраться в происшедшем?
Елену Гавриловну кто-то тронул за шубу. Она вздрогнула и прижала руку к груди:
— Ой, Наташенька, милая, как ты вошла сюда?
Смуглолицая, черноволосая девочка лет тринадцати, в узких синих брючках виновато отступила назад и несколько секунд стояла, не разжимая губ.
— Ты не стучала?
— Нет, — закачала головой девочка. — Я хотела постучать, а вижу: дверь открыта. Вы напугались, да?
— Очень. — Елена Гавриловна улыбнулась и, взяв Наташу за руку, притянула ее к себе. Это была дочь Алтунина.
— Тетя Лена, — сказала она, грустно опустив голову, — у нас Вовик плачет.
— Что с ним?
— Не знаю. Я положила его спать, а он плачет и плачет.
— Бедный мальчик. Ну, пойдем к нему.
Квартира Алтунина была в том же подъезде большого каменного дома, только выше этажом. Состояла она из трех комнат. Всюду горел свет. Вовик сидел на кровати и полусонным голосом выводил:
— Где моя мама? Хочу маму.
У Елены Гавриловны сжалось сердце. Она в первую минуту даже растерялась. Потом села к кровати и взяла руку мальчика в свои ладони.
Наташа и Володя уже второй год жили без матери. Им казалось, что она куда-то уехала и должна скоро вернуться. Ее бусы из прозрачного янтаря были накинуты на мраморную женскую статуэтку возле зеркала. Здесь же лежали два зеленых гребешка и трубочка с губной помадой. В прихожей стояли резиновые ботики и висела беличья шубка.