Сахаров шаркнул ногой, но ничего не сказал. В дверях появилась Майя Белкина, торопливо сообщила, что Алтунина вызывает по телефону Москва.
— Давайте! — сказал Прохор Никитич и снял трубку.
Звонил секретарь горкома Ракитин…
Майя уже собиралась домой, когда в секретарскую вошел Мерцалов. Он бросил на стол какие-то бумаги и хмуро сказал:
— Передайте по назначению! — Уходя, прибавил: — Вас тоже в некоторой степени касается.
Майя сразу прочитала:
«Начальнику депо П. Н. Алтунину.
Секретарю парткома Ф. К. Сахарову.
При сем прилагаю достоверное объяснение, которое обнаружил лично в комнате у техников-расшифровщиков».
Объяснение было приколото к рапорту тонкой канцелярской булавкой.
Майя сжала руками голову и опустилась на стул. В комнате стало тихо-тихо. Только было слышно, как жужжит и бьется о стекло муха, да позвякивают колеса проходившего по ближнему пути поезда.
— А я-то глупая, думала… — Майя заплакала, сначала сдержанно, а потом сильно. Она плакала и, чтобы успокоить себя, покусывала губу. Но слезы текли и текли, не останавливаясь. И Майя разозлилась: «Ну нет, я глупой не буду, не буду, не буду».
Она взяла письмо и почти побежала к столу Алтунина. Положив, дважды прихлопнула рукой:
— Вот тебе, вот! Теперь целуйся с ней! Пожалуйста! И сколько угодно!
Говорила она так громко, как будто перед ней был сам Юрий. Потом отвернулась и, выбежав, изо всей силы хлопнула дверью.
За дальним углом депо, у водосточной канавы, заросшей мелколистым карагачником, Майя остановилась, села на торчавший из земли камень. Теперь она не плакала, а только порывисто дышала, как после длительного бега.
Ей было все равно, куда спрятаться. Лишь бы никого не видеть и не слышать в эти тягостные минуты.
Возле самых ног сердито гудел мохнатый шмель, то взлетая, то опускаясь на траву.
— Чего ты-то ноешь? — с болью спросила Майя. — У тебя жало есть. Отдай его мне. Слышишь? Отдай.
Шмель взвился и улетел на другую сторону канавы. Майя закрыла глаза, опустила голову на колени. Но тут же встрепенулась. Ей почудилось, что откуда-то, словно из-под земли, прозвучал тихий голос матери. «Какая нелепица», — подумала Майя. Но голос послышался вновь и уже совсем близко. Говорила действительно мать. Но с кем?
Майя раздвинула кусты, притаилась, как испуганный зверек, не понимая, что происходит. Рядом с матерью стоял Сахаров и настойчиво пытался вручить ей какой-то сверток. Она не брала, отмахивалась, говорила, что обошлась без этого в более трудное время, а сейчас легче.
— Не дури, Тамара, — упрашивал Сахаров. — Я же никогда не забывал, что Майя моя родная дочь. Ты знаешь.
«Отец! — пронеслось в голове у Майи. — Он мой отец! А почему же я до сих пор не знала этого? Почему?» Она хотела выбежать из кустов и закричать что есть силы: «Слышу, все слышу». Только руки и ноги ее сделались какими-то чужими, непослушными, а во рту так пересохло, что невозможно было пошевелить языком. И она сидела, будто привязанная к камню, только глотала и глотала слезы.
Часом позже, когда, собрав, наконец, силы, Майя пришла домой, Тамара Васильевна готовила на электроплитке ужин.
— А где сверток? — сразу в упор спросила ее Майя.
— Какой сверток? — попыталась удивиться Тамара Васильевна. — Ах, да, я же купила тебе на платье. Чудесный материал, дочка. Как раз твой любимый.
— Мама! — неистово закричала Майя. — Хватит! Я все слышала! Я все знаю, мама!
— Да что с тобой, дочка? — Тамара Васильевна хотела обнять ее, успокоить. Майя отпрянула в сторону.
— Я же человек, мама! Зачем так жестоко обманывать? Зачем? Все вы обманщики! — Она упала лицом в подушку и громко зарыдала.