Отвлекло и развеселило толпу появление на помосте чернобородого цыгана, который вел на цепи дрессированного медведя. Зверь вставал на дыбы, раскрывал красный, со слюнявыми клыками зев. У него на груди висела фанерка с надписью: «Кризис». Медведь, как опытный, играющий роль актер, ревел, царапал воздух когтями, рвался с цепи. На сцене вновь показался мэр. Он укрощал «кризис», совал медведю в пасть конфеты, и тот чавкал, сладко зевал, и толпа хохотала, а мэр приобретал все новых и новых сторонников.
Ряженые бабы и потешный скоморох покинули помост, увели медведя. На забаву зрителей появились громадного размера куклы, внутри которых находились кукловоды. Куклы изображали пороки современного, охваченного кризисом общества, и каждый порок был отмечен табличкой с надписью. «Безработица» была огромного роста нищенкой, напоминавшей Бабу Ягу. Горбатая, с торчащим зубом, в рубище, с костлявыми пальцами, она моталась взад и вперед, делая вид, что вот-вот набросится на толпу. «Дороговизна» являла собой согбенного пенсионера с голодным лицом, с орденскими колодками на латаном пиджаке. Старик опирался на костыль, трясся, пересчитывал на сморщенной ладони последние копейки. «Коррупция» изображалась «гаишником» в форме, с полосатым жезлом, которым тот постоянно взмахивал, и дорогими, в бриллиантах часами, на которые он то и дело взглядывал, то ли узнавал время, то ли просто любовался. «Олигарх» напоминал Абрамовича, с узким рыльцем, рыжеватой щетинкой, в золотом пиджаке, и с яйцом Фаберже в ладони, хотя с яйцами Фаберже связывалось имя другого олигарха.
Среди этих кукол-великанов была еще одна, без таблички, но все узнали в ней директора «Юпитера» Ратникова. Недостаточное портретное сходство компенсировалось тем, что из-под пиджака у куклы, в области поясницы, выглядывал реактивный двигатель с удлиненным соплом. Кукла то и дело оборачивалась, силилась вытащить мешавший ей двигатель, поскальзывалась и едва ни падала. Чем вызывала злой хохот, разбойные свистки и выкрики. Все фигуры топтались на помосте, подходили к краю, готовые кинуться на толпу, и были столь страшны, что несколько малых детей на руках у матерей разрыдались со страху. Навстречу куклам вышел мэр с плеткой. Стал охаживать их, гоня с глаз долой, искореняя пороки, спасая сограждан от напастей. Куклы сопротивлялись, неохотно покидали помост. Когда удар плетки достался кукле-директору, тот неуклюже подпрыгнул. Что-то в нем взорвалось. Из двигателя вырвался дым и огонь, полетело разноцветное конфетти, и директор на метле умчался со сцены. Толпа ликовала, начинала скандировать: «Зарплату! Зарплату!».
Без приглашения, нарушая ход представления, на помост вскарабкался тощий мужчина в кепке, в растерзанном пиджаке, истерически стал выкрикивать:
— Зарплату выдавать не любит, а на золотой машине ездить любит? А стариков заживо сжигать любит? А людей гнобить? Чего прячешься, Ратников? Выйди к народу, скажи! — он захлебывался, рвал на груди рубаху, тыкал пальцем в толпу, будто в ней скрывался ненавистный мучитель, и там, куда указывал палец, возникал темный водоворот.
Следом выскочила измученная женщина:
— Я мать — одиночка! Зачем меня увольняют? Чем буду ребенка кормить? Мне что, в проститутки идти? Деньги есть в кассе, народу не выдают, а промеж себя делят!
Мэр чувствовал, что церемония срывается. Вместо праздника назревал беспорядок с непредсказуемыми последствиями. Выскочил на сцену, стал оттеснять от микрофона не запланированных мужчину и женщину. Сделал знак рукой. Ударила жаркая музыка. На сцену выскочила рыжая танцовщица Матильда. Улыбалась огненным ртом. Встряхивала золотыми космами. Выбрасывала вперед мускулистые ноги. Открывала сильный живот с темным пупком, в котором драгоценно мерцал бриллиант. Отшвырнула блузку, выскользнула из юбки. Завертелась, полуголая, гибкая, рассылая в толпу воздушные поцелуи.
Толпа ликовала, улюлюкала. Ее гнев прошел. Вожделенно смотрела на рыжую плясунью, на ее верткие ягодицы, меж которых пропадала тонкая, ничего не скрывающая тесьма.
Мэр, избежавший конфуза, обратился к согражданам:
— Господа, теперь мы все, единым шествием, отправляемся на набережную, к матушке Волге, где нас ожидает водный праздник и парад яхт с фейерверком. Все в наши ряды, товарищи! — он сбежал с помоста, тяжеловесный, плотный, как зрелый желудь. Искушенный политик и знаток народной души, с одинаковой искренностью произносящий слова «господин» и «товарищ». Толпа зашевелилась, стала сворачиваться в рулеты, вытягиваться в шествие. Неспешно, как густое варенье, оно потекло по улицам, захватывая в себя стоящих на тротуарах зевак.
