— Какой же вы фантазер, Владимир Генрихович, — мэр сладострастно рассматривал обнаженных девушек, и его коричневое, похожее на еловый комель, лицо умягчилось и наполнилось живым соком, — Вы художник и режиссер. Вы поможете мне организовать праздник в «День города»?
— Давайте проведем по городу колонну из этих красавиц. Пусть каждая несет ваш портрет и воздушный шарик.
— Вы великий режиссер, Владимир Генрихович.
— Оставляю вас наедине с этими обворожительными созданиями. Приятного вам аппетита, — с этими словами Мальтус удалился, а мэр, смущаясь, отпуская неловкие шутки, стал знакомиться с девушками.
Они щебетали, принимая от него заказ. Резво исполняли его пожелания. Зажгли на столе свечку. Налили в бокал вино. Поставили перед ним салат с креветками. Принесли на блюде распаренную, средиземноморскую рыбу сибас. Угостили мороженым с ломтиками апельсина. Мэр освоился со своей ролью «доброго папочки». Шутил, похлопывал девушек по щечкам, касался то острого плечика, то груди. Когда ужин был завершен, появился любезный метрдотель:
— Не желаете ли, Анатолий Корнилович, осмотреть наш маленький уютный отель с гостевыми номерами? Девушки вас с удовольствием проводят.
— Неужели все сразу?
— По вашему усмотрению, Анатолий Корнилович. Выберете на свой вкус.
— Все хороши, но папочка особенно любит двух своих дочек. Эту, и эту, — мэр указал на бритоголовую девушку и на ту, чью шею окружала железная цепь, а на робкой груди лежал тяжелый крест. — «Гот» и «скинхед»!
Две смеющиеся официантки проводили мэра на второй этаж, в номер с просторной кроватью, над которой нависал царственный балдахин. Тормошили, топорщили волосы, щекотали щетинистый подбородок. Развязывали галстук, стягивали пиджак, расстегивали рубаху. Он хохотал, целовал им руки, глаза, маленькие теплые груди. Они сбрасывали с себя невесомые сетчатые накидки, коротенькие юбки с надписями. Укладывали тяжелого мэра в постель, которая пенилась, поднималась и опускалась. Он колыхался, как кит, а они перелетали через него, как игривые дельфины. Все это снималось на видеокамеру, скрытую в балдахине. Мальтус тихо смеялся, наблюдая любовные игры мэра.
Алексей Ведеркин возвращался домой, за Волгу, где жил в двухэтажном старом доме, построенном еще заключенными «Волголага». Оставил машину во дворике, уже опустевшим в этот час ранней ночи. Поднялся к себе на второй этаж. Осторожно открыл ключом дверь. Навстречу вышла жена Антонина, простоволосая, в домашней кофте, с измученным красивым лицом, на котором слезно и горько смотрели большие глаза.
— Все хорошо? — суеверно оглядела мужа, прижимаясь щекой к его сильному плечу, — Ужин готов, садись.
— Как Коленька? — спросил Ведеркин, глядя через голову жены в глубину комнаты с неярким освещением. В смуглом золотистом сумраке что-то брезжило, давало о себе знать неслышным страданием.
— С утра было хорошо. Бегал, играл. А к вечеру снова приступ. Задыхался, был обморок. Я сделала ему укол.
— Не вызывала «неотложку»?
— Что толку. Они такой же укол сделают. Здесь нужна операция.
— Я связывался с Кельном. Профессор Глюк ждет. Как только соберем деньги, поедешь с Коленькой в Кельн.
— А долго ли еще собирать? Выдержит ли он, бедненький?
— Мы же почти собрали. Еще одна зарплата. Владимир Генрихович обещал оплатить самолет в оба конца и отель в Германии. Продержимся еще месяц.
— Я все в ломбард заложила, — серьги, кольца, браслеты, мамину серебряную ложку снесла. Не могу смотреть, как он мучается.
Он бережно отстранил жену. Прошел в глубину комнаты, где за ширмой, в сумерках стояла кровать, и тихо светилось лицо сына. Как маленькая голубоватая луна в пепельном небе. Ведеркин вдыхал нежный телесный запах, испарения медикаментов. Различал худое личико, светлую челку, хрупкую голую шею. Над кроватью висела икона.
Жена неслышно подошла сзади.
— Господи, я тебя ждала две войны. Каждый день о тебе молилась. Ты вернулся, думала, — вот оно счастье. А теперь думаю, — вот оно наше горе. Алеша, за что нам такое?
— Ты мне верь, Тоня, все будет хорошо. Профессор Глюк — великий ученый. У него даже самые безнадежные выздоравливают. Еще потерпи две недели. Деньги почти собраны. Владимир Генрихович добавит. А пока, давай молиться.
— Давай, Алеша, помолимся!
Они оба опустились на колени перед кроватью сына, воздели глаза на икону, где едва золотилась Богородица в малиновых одеждах. Шепотом молились, одновременно осеняя себя знамением. У жены по худым щекам катились слезы. У Ведеркина его мужественное лицо умягчилось, в нем была беспомощная нежность, беззащитная любовь, упование на чудо.
