— Все будет хорошо, Тоня. Доктор Глюк — европейская знаменитость. У него родственники самой Ангелы Меркель лечились. Он буквально за считанные недели ставил их на ноги.
— Ты молись за нас, Алеша. Когда начнется операция, молись.
— Я во всех церквях Рябинска заказал молебны. Батюшек всех обошел. Поеду в Звоны, к отцу Павлу. Говорят, его молитвы самые сильные.
— Папа, а мне больно будет? — сын смотрел на Алексея большими глазами, в которых не было страха, а одно терпеливое ожидание и детское смирение, отчего у Ведеркина заплакала душа. Его страдание не было вселенским, не включало в себя сострадание к измученному, гибнущему миру, а было сосредоточено только в сыновних глазах и в утомленном, увядшем лице жены. Он был готов предложить Богу свою собственную жизнь, поменяв ее на жизнь сына. И не было ничего такого, чтобы он ни совершил, выхватывая сына из кромешного, наводнившего мир зла.
Обнял сына, горько и страстно поцеловал в бледный выпуклый лоб, чувствуя, как длинные ресницы сына щекочут губы.
— Прилетите в Кельн, сразу мне позвоните, — он прижал к себе легкое тело жены. Смотрел, как удаляются они к стеклянным будкам, в которых сидят пограничники, и как их заслоняют другие пассажиры.
В Москву, на Савеловский вокзал, прибыл поезд из Рябинска. К последнему вагону, на котором красовался транспарант «ДОМ-3», подошли кавказцы в спортивных куртках, смуглолицые и верткие. О чем-то поговорили с Бациллой. Передали ему кейс. Бацилла махнул рукой, и на его взмах из вагона испуганной стайкой стали выходить девушки. Спотыкались, хватались одна за другую. Кавказец с синей щетиной пересчитывал их, направлял в дальний конец платформы, где стоял микроавтобус. Милицейский наряд издали лениво наблюдал, как кавказцы загоняют девушек в микроавтобус.
На территории завода «Юпитер» колесный кран разгружал контейнеры с элементами суперкомпьютера. Извлекал из кузова, бережно переносил и ставил на бетонированную площадку. Федор Морковников волновался, покрикивал на рабочих, заботился о судьбе драгоценного груза. Суперкомпьютер в тысячу раз увеличивал возможности конструкторов, моделировал двигатель «пятого поколения», приближал момент, когда в небо взмоет сверкающий истребитель. Морковников поглаживал ребристую стенку контейнера, чувствуя свою причастность к созданию самолета. В мире, в котором ему суждено было жить, в эту минуту насиловали беззащитную женщину, скальпель взрезал детское сердце, молился священник, бронебойный снаряд проникал в «бэтээр» и взрывал экипаж, в синей воде плыла молодая лосиха, невидимый, в атмосферу земли, врезался метеорит, превращаясь в жаркую струйку дыма. Все совершалось одновременно, все было связано, влияло одно на другое. Но Морковников не чувствовал этого. Благоговейно рассматривал нарисованный на контейнере красочный японский иероглиф.
Завод праздновал шестидесятилетие Генерального конструктора Люлькина. Вечером, в загородном ресторане на берегу Волги, ожидались гости, готовились банкетные столы. Но утром того же дня, не взирая на праздник, начинались испытания двигателя на стойкость к механическим повреждениям. В сопло работающего в разных режимах мотора предполагалось забрасывались бруски льда, как если бы самолет был охвачен оледенением, и встречный поток срывал с обшивки ледяные наросты. Лопатки подвергались бомбардировке ледяными гранулами, как если бы самолет прорывался сквозь тучу секущего града. В работающий двигатель швырялись тушки мертвых птиц, как если бы самолет сталкивался с птичьей стаей, и лопатки пропускали сквозь себя перемолотые кости, сухожилия и перья. Сопло обстреливалось из автомата, ибо истребитель эксплуатировался в зоне боевых действий и не был застрахован от вражеских пуль.
Вторжение в дышащее сопло посторонних предметов не должно было разрушить лопатки. Если же разрушение наступало, оно не должно было привести к взрыву мотора, к пожару, к гибели истребителя. Двигатель сам гасил последствия разрушения, выводил обломки лопатки из активной зоны, как организм выдавливает из себя занозу, и полет истребителя продолжался.
Люлькин наотрез отказался перенести начало испытаний, заявив: «Испытания льдом, товарищи, — лучший для меня подарок. Вечером, как водится, выпьем водочки, но перед этим охладим ее льдом».
Испытания проводились не на территории завода, а на открытом полигоне, за пределами города, где на просторной лесной поляне был установлен стенд, — громадный, вырастающий из-под земли кронштейн, на который подвешивался двигатель. Из недр поляны вздымалась могучая рука, держала навесу белоснежный двигатель, окруженный бесчисленными датчиками, фотокамерами, индикаторами. Сквозь свои вены вливала в него топливо, содрогалась мускулами, тряслась от вибрации. Будто ухватила налету пламенеющую комету, трясла за шиворот, не давала ей улететь. Люди при этом укрывались в бетонном бункере, наблюдая испытания по телевизору, чтобы в случае аварии осколки металла и раскаленный шар света не испепелили испытателей.
