Ойней заслужил своё прозвище невероятной скупостью, но ему всё же хватало ума подбирать себе в ближний круг людей так, что те за него горой стояли. Им он ничего не жалел, хотя и ворчал всё время, что, дескать, излишняя доброта постоянно вводит его в убыток. Ну и удачлив был, конечно, как без этого. Невероятно удачлив. Потому и тянулись к нему люди: надеялись, что от его удачи им перепадёт. Одним из таких был Кимон Крохобор, Кимон Неудачник. Ойней его жаловал за почти собачью преданность, однако милости удачливого старшего собрата по опасному ремеслу не очень-то шли впрок: Кимон так и не смог возвыситься. С другой стороны, это делало его для Ойнея неопасным, а потому вполне желанным гостем и приятным собеседником.
Старость — не радость. Всё чаще приходилось уступать. Как сам Жадный говорил — утираться. Особенно досаждали двое — спартанец Фиброн и дружок его, критянин Мнасикл. Оба отличались большой целеустремлённостью, тараном пёрли. Лет им чуть за двадцать, по спартанским меркам ещё и зрелость не наступила, а уже вожаки. Дабы пролезть из грязи в князи давили конкурентов, как тараканов. Фиброна прозвали Красным вовсе не за любимый спартанцами цвет хламиды. И не купцы со страху — сами же алифоры и нарекли.
Фиброн избрал своей базой Кидонию и безвозбранно уселся там. Тем самым сравнялся в положении с Жадным. Этим Красный не удовлетворился. Он жаждал большего. Наводил мосты в Киликию, у берегов которой проходил торговый путь из Финикии в Элладу. Набивался в партнёры к Сострату Людолову, архипирату, что орудовал на севере Эгеиды. Мнасикл всюду следовал за товарищем, но в отличие от него покамест не рвал связи и с Фаласарной. Многие его люди были родом отсюда, вот он и торчал здесь время от времени, заставляя Жадного скрежетать зубами в бессильной злобе.
Сильнее, чем Жадный, Мнасикла не выносил разве что Этевокрей. Он вообще ненавидел всех критян-дорийцев, когда-то поработивших его родину, и, разумеется, спартанцев, поскольку те тоже дорийцы.
Ойнея они застали за трапезой. Жадный вкушал опсон[59] прямо в пыточной. С набитым ртом допрашивал еле живого, подвешенного за локти человека. Время от времени подручные окатывали того водой, поскольку он давно уже балансировал на зыбкой грани между заполненной болью явью и спасительным беспамятством.
— Ну, так куда спрятал? Скажи, больше мучать не буду.
— По-моему, он тепе уше ничего не скашет, — раздался за спиной голос Этевокрея.
Жадный обернулся.
— А ты чего сюда припёрся? Не твоего это ума дело.
Плешивый его слова проигнорировал.
— Чего ты от него топифаешься?
— Сказал, не твоё дело.
— Мне тоже интересно, Ойней, — выступил из-за спины пирата Кимон.
Ойней перевёл на него взгляд и расплылся в улыбке:
— О, смотри-ка, не соврали! Кимон, мой мальчик, проходи к столу!
Жадный важно облизал жирные пальцы.
— Садись. Ложа вот нету, извиняй.
— Ничего.
Кимон отыскал глазами ещё один табурет, приставил к столу и сел. Хмыкнул, оценив трапезу Жадного, потянулся к жареной курице, оторвал ей ногу. Этевокрей тоже подсел, хотя его никто не приглашал. Жадный бросил на него недовольный взгляд, но гнать не стал. Плешивый к еде не притронулся. Он уселся возле столба, подпирающего потолок, привалился к нему спиной и скрестил руки на груди.
Некоторое время Кимон молча жевал. Наконец спросил с набитым ртом, указав костью на пытаемого.
— Чем он тебе не угодил?
— Серебро спрятал, гнида.
— Много?
— Мину.
Этевокрей хмыкнул. Жадный покосился на него.
— Ты ещё здесь? Я тебя вроде не звал.
— А мне интересно про Кимонофу утачу. Фнукам потом расскашу.
Ойней, поморщился, буркнул что-то про наглых сопляков и старые времена, когда он их драл. По-всякому. Этевокрей пропустил его ворчание мимо ушей. Хотя у старика в городе людей было втрое против отдыхавшей в Фаласарне команды Плешивого, "настоящий критянин" вёл себя в последнее время весьма независимо. Некогда бывший мноитом[60], сейчас он поднялся до таких высот, что местные "лучшие люди" прочили его в полемархи Фаласарны. Хотя имелись и конкуренты.
— Что, хорошая добыча?
— Ага… — рассеянно ответил Кимон. — Чего-то курица у тебя какая-то жёсткая. Пережарил твой повар, по башке ему надо настучать. А это что у нас тут?
Калидонец поднёс к носу кувшин-онхойю, понюхал, поболтал, налил в приземистый килик и выпил, не разбавляя. Скривился.
— Скажи же — кислятина, — подначил Этевокрей.
— Что бы ты в этом понимал… — лениво возмутился Ойней.
— Да где уж мне.
Снова молчание, сопровождаемое чавканьем и хрустом костей.
— Тут слухи ходят, — сказал Ойней, — будто дома какая-то заваруха.
"Домом" он привычно называл Этолию, хотя не бывал там уже лет тридцать.
Кимон перестал жевать и как-то странно посмотрел на Жадного.
— С месяц назад, — продолжал тот, — или меньше… Короче, где-то так. Заходил один хрен из Эгиона. Сказал, будто Навпакт взяли какие-то мерзавцы.
— Что значит "взяли", — теперь настала очередь удивляться Плешивому, — там же гарнизон Одноглазого стоит. С тех пор, как святотатцев наказали.
— Ты что, Плешивый, не слышал? Я думал, он всему городу уже разболтал. Стоял гарнизон. Вырезали. Город пал.
