Но все же главным, мне кажется, кто колдовал Марине Ивановне в те годы в Гослитиздате, был сам Петр Иванович Чагин — и.о. (исполняющий обязанности) директора издательства. В должности директора его почему-то так и не утвердили, и он оставался «и.о.» с 1939-го по 1946 год. Начал он свою карьеру с того, что был секретарем райкома ВКП/б/ немцев Поволжья, потом вторым секретарем ЦК КП Азербайджана, но с 1926 года стал заниматься уже только издательским делом. В бытность свою в Баку, работая редактором газеты «Бакинский рабочий», он близко сошелся с Есениным, который приезжал туда в 1924 году. Ему Есенин посвятил сборник «Персидские мотивы»: «С любовью и дружбой Петру Ивановичу Чагину». Ему посвящены стансы «Недавно был в Москве, а нынче вот в Баку. В стихию промыслов нас посвящает Чагин…». Жил Есенин у Чагина на даче в Мардакянах, под Баку, с женой, внучкой Л. Н. Толстого, С. А. Толстой. Петр Иванович был очень привязан к Есенину, очень любил его. Он и вообще любил литераторов. Любил стихи, любил острое словцо, любил слушать всякие байки, любил застолье; было в нем что-то французистое, легкое, этакий распутный сластолюбец-рантье и уж никак не партийный деятель! Маленький, плотный, четырехугольный, с брюшком, с очень крупными, мясистыми чертами лица, отвислой чувственной губой, большими выпуклыми глазами, прикрытыми толстыми лепешками век; казалось, под этими тяжелыми веками глаза всегда дремали, оживляясь только после доброй порции коньяка… Имей он свое издательство, он бы обязательно прогорел, ибо ему было трудно отказать автору в авансе! За что, между прочим, и был снят из Гослита. Он слишком много назаключал авансовых договоров, не требуя с авторов рукописей. Попросту в тяжелые военные годы подкармливал писателей…
Думается, что тот «некто» с положением и весом, кто предложил Марине Ивановне издать книгу с «контрактом и авансом» тогда в Голицыно, зимой 1940 года, и был Петр Иванович Чагин, приезжавший туда кого-то навестить. Во всяком случае, мимо Марины Ивановны он пройти не мог, и явно по его распоряжению ей выплачивали в издательстве деньги за непошедшие переводы стихов и заключили с ней договор на книгу, и включили в план, и не отказались от книги, несмотря на отрицательный отзыв Зелинского. Ведь возглавляй издательство какой-нибудь чиновник, все было бы иначе и старания Гольцева, Яковлевой, Рябининой, Зырянова оставались бы тщетными…
Яковлева писала, что, встретившись с Мариной Ивановной весной 1940 года, они быстро сошлись, «причиной тому послужило, конечно, то, что я в те годы вела общественную работу, возглавляя творческую комиссию в групкоме, и могла оказать некоторое содействие Марине, включив ее в работу этой комиссии. Надо сказать, что М.И. не состояла ни в Союзе, ни в Литфонде. Став членом групкома, организации профсоюзной, она почувствовала некую почву под ногами. Я лично без помощи и горячего участия в судьбе МИ ответственного секретаря групкома тов. Зырянова, разумеется, ничего для нее сделать не могла бы, честь и слава тов. Зырянову, простому человеку, честному партийцу, который в те годы, когда МИ была в общественном смысле на положении какого-то парии, отщепенца, не побоялся прийти к ней на помощь, приютить ее в групкоме, приветить, исхлопотать для нее в Гослитиздате работу по переводам, а стало быть, материальную поддержку».
Венедикт Ермилович Зырянов, видно, и правда был хороший человек и старался помочь Марине Ивановне. Может быть, это он и поставил вопрос о приеме ее в групком перед Фадеевым, во всяком случае, без согласования с Союзом писателей, без «добро» Фадеева он бы сам провести Марину Ивановну в групком не смог, и доказательством этому может служить хотя бы тот факт, что собрание вел Бахметьев, он даже, кажется, в это время был и председателем этого групкома. А Бахметьев, в противоположность Зырянову, был человек отнюдь не добрый, и уж он бы сочувствовать да жалеть Марину Ивановну не стал, и достаточно было бы одного его иезуитского вопроса, чтобы прием не состоялся.
Писатель он был бесталанный, и в литературе не смыслил ничего, и все талантливое ненавидел. Был желчный, завистливый, угрюмый. Пользуясь репутацией старейшего члена партии, любил на собраниях прерывать оратора и с «большевистской прямотой» задавать в упор вопрос: «Ты о себе лучше скажи! Кто ты есть? С кем ты, деятель культуры?! Позиция твоя мне не ясна…» Как-то, уже совсем дряхлый, полуслепой, полуглухой, на одном из собраний, не разглядев выступавшего, но не в силах удержаться, он крикнул: «А что сам-то ты в семнадцатом году делал?» и выступавший небрежно бросил: «Под стол пешком ходил!»
И внешность его не вызывала симпатии: лисья мордочка, колючие глазки, прятавшиеся в щелях век. Все знали, что встреча с ним добра не принесет, он уж как-нибудь да чем-нибудь и постарается испортить настроение. Я помню, как Тарасенков, однажды придя из редакции, смеясь рассказывал о посещении его Бахметьевым, только что вернувшимся из Кисловодска, из санатория.
