Палата была маленькая, душная. Соседка старушка боялась открывать окно. Аля задыхалась, полулежала, откинувшись на подушки, и глядела вверх, туда под купол (тут раньше была церковка при больнице), где сквозь побелку просвечивали фигуры святых. А ей чудилось, что видит она там лица своих родных — мать, отца… Она говорила об этом Аде.
Это из стихотворения маленькой Али, когда ей было семь лет! И еще она тогда писала о матери — «Не в гробе, а в гроте Уснете, Морская Богиня…» И о ее комнате в Борисоглебском: «Пахнет Родиной и Розой, Вечным дымом и стихами, Из тумана сероглазый гений Грустно в комнату глядит». Портрет отца висел на стене.
Что виделось Але в те последние дни, часы ее жизни? Она все повторяла, что она
Это тоже в семь лет…
26 июля в девять утра Аля крикнула из своей палаты:
— Сестра… укол… скорей… будет поздно…
Когда сестра прибежала со шприцем, было
В Тарусе, там, где когда-то из года в год арендовал дачу профессор Иван Владимирович Цветаев, где бегала девочкой совсем маленькая Марина, потом подросток Марина, где когда-то жарким июльским днем умерла от чахотки ее молодая мать-музыкантша, такая несчастливая в жизни бабушка Али, и где таким же жарким июльским днем не стало Али, — есть теперь могила у края холма.
Внизу за холмом овраг. Таруска течет и где-то там за мостом впадает в Оку. Дорога видна на Тарусу, поля — простор! И справа, вдалеке, почти у горизонта, черным гребнем лес, а перед лесом на зеленом пригорке белоснежная Беховская церковь. И такие российские дали! И такой российский простор! И такая
На серо-голубом камне высечено:
«Ариадна Сергеевна Эфрон».
И с другой стороны:
«Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, погибших в 1941 году».
И это единственная
…Но кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет…
Все умерли, умерли, умерли… а пересуды идут и идут и несть им числа, и нет им конца!
