Чтобы отправлять свои письма, Скрябин из Везна идет в Женеву пешком: расписание трамваев кажется ему до невероятного нелепым. Но во время этих маленьких путешествий он напитывается уверенностью в своем будущем и дышит восторгом:
«Как жаль, что ты не со мной, дорогая! Швейцария зимой нисколько не хуже, чем летом. Это такая тонкая игра нежнейших цветов. Линии гор почти неуловимы, все в голубой дымке. Все намек, все обещание, все мечта. А какой воздух!»
Маргарита Кирилловна обещала помочь деньгами в организации концерта, Вера Ивановна склоняется к разводу, Татьяна Федоровна преданно ждет его в Париже. А главное — он опять ощущает, что способен предаться «божественной игре». В нем звучит будущая «Поэма экстаза». Как она зарождалась — можно прочитать в письме к Шлёцер:
«Танюко, скоро двенадцать часов. Все спят. Я сижу один в столовой и сочиняю. То есть, вернее, в тысячный раз обдумываю план моего нового сочинения. Каждый раз мне кажется, что канва готова, вселенная объяснена с точки зрения свободного творчества и что я могу, наконец, стать богом, играющим и свободно создающим! А завтра, наверное, еще сомнения, еще вопросы! До сих пор все только схемы и схемы! Боря пришел бы в ярость! Но иначе нельзя! Для того громадного здания, которое я хочу воздвигнуть, нужна совершенная гармония частей и прочный фундамент. Пока в моем мышлении не придет все в полную ясность, пока не будут объяснены все явления с моей точки зрения — я не могу лететь. Но время это приближается, я чувствую. Милые мои крылышки, расправляйтесь! Вы понесете меня с безумной быстротой! Вы дадите мне утолить сжигающую меня жажду жизни! О, как я хочу праздника! Я весь желание, бесконечное! И праздник будет! Мы задохнемся, мы сгорим, а с нами сгорит вселенная в нашем блаженстве. Крылышки мои, будьте сильные, вы нужны мне! О, как вы мне нужны!»
«Милые крылышки» — это его «Танюко». «Боря пришел бы в ярость!» — это о Борисе Федоровиче, которого, видимо, смущало стремление Скрябина «вычислять» контуры своих больших произведений. «Мы сгорим, а с нами сгорит вселенная» — самоощущение, столь созвучное символистам. «Вселенная объяснена» — этого требует каждое новое произведение, — после предельной ясности можно будет браться за «Мистерию». И все же главное — предчувствие большой радости от будущего произведения: где-то, в «идеальном плане», оно уже существует.
Но через несколько дней, покинув семью и возвращаясь к Татьяне Федоровне, он из Женевы пишет Морозовой письмо, полное смятения: «Я ужасно мучаюсь, мне кажется, что я совершил нечто ужасное! Пожалуйста, милая, хорошая моя, лучше ничего не делайте, только не думайте обо мне дурно!!»
Это — не просто чувство человека, бросившего жену и детей. Это ужас «Фамиры», испытавшего сладостное прикосновение «миров иных» и шестым чувством прозревшего грядущую катастрофу.
Его возвращение в Париж, новая карусель знакомств, визитов, домашних концертов — внешне напоминает то же, что было до нового года. Здесь даже больше удач: с Никишем договоренность полная, среди русских в Париже появилось много новых людей и среди них — княгиня Гагарина, урожденная Трубецкая, сестра его старшего друга, Сергея Николаевича Трубецкого. Завершены и несколько фортепианных пьес, две из которых он посылает «на пробу» в Петербург Глазунову, пытаясь выяснить свои отношения с Попечительным советом, который с осени прекратил высылать ему двухсотрублевые авансы. Много сил отнимает корректура Третьей симфонии, за которой он проводит по четыре-пять часов в день: нужно торопиться, чтобы произведение успело прозвучать в концерте Никиша. Визиты утомляют, даже досаждают. Как он признается в письмах Вере Ивановне, «неприятнейшее салонное балабошество в полном разгаре» и «общение с этими, по большей части пустыми и бездарными, людьми очень неприятно и утомительно, но для моего концерта в высшей степени полезно». В письме Морозовой — о том же, с точностью отчета: «Я делаю все возможное для того, чтобы приобрести некоторую известность, и приобретаю каждый день новых знакомых. С невообразимым отвращением играю иногда в салонах, хотя, по правде сказать, до сих пор среди совершенно невежественных людей всегда находилось два или три человека хоть сколько-нибудь понимающих музыку и этим смягчающих неприятность положения».
Но — при всем утомлении и раздражении — он не мог не испытывать удовольствия от того, что его небольшие концерты в этих салонах обретают все большую известность. О Скрябине появляются заметки в газетах. Об одной из них Габриэле Астрюк заметил, что лучшей рекламы вряд ли можно пожелать. Рецензенты не скупились на похвалы и на ожидания:
— Огромный талант композитора сочетается с первоклассным артистическим темпераментом…
— Огромный успех композитора — только прелюдия к триумфу, ожидающему его в следующем концерте, который состоится под управлением дирижера Никиша…
