– Однажды я пришла к Элисабет домой. Конечно, я слышала все, что рассказывали, сплетни всякие. Я знала, что Хатла – одна из этих… ну, несчастных нашего города, но я и помыслить не могла, что можно так жить. Повсюду банки, бутылки, объедки, пол просто черный от грязи. Но самое худшее – это запах. Прокисший сигаретный дым, смешанный с вонью всего этого мусора и грязи. – Ауса наморщила нос.
– Вы никогда не задумывались о том, чтобы заявить об этом в органы защиты детей?
– Да, я так и поступила, – быстро ответила Ауса. – По-моему, ей одежду стали бесплатно выдавать. Но, кроме этого, больше ничего не делали.
– Что за девочка была Элисабет?
– Всего лишь ребенок. Маленькая девочка, которую никогда никто никуда не направлял, она шаталась по городу без надзора. И без цели. Мне она всегда казалась такой чудн
– Злость? В каком смысле?
– Однажды к нам в гости пришли друзья. Они привели с собой двухлетнюю дочку, которую пустили поиграть с девочками в комнате. И вдруг ребенок как заплачет в голос, и мы прибежали посмотреть, что случилось, а когда вошли, у ребенка на ручке был след укуса. И из него текла кровь. Элисабет, конечно, не желала сознаваться, но все было очевидно: она оставалась одна в комнате с ребенком.
– А вашей дочери там не было, когда это произошло?
– Нет. Она ненадолго выходила, – ответила Ауса. – После этого я запретила Саре дружить с Элисабет. Я сама забирала ее из школы, чтобы они не ходили вместе. Велела Саре водиться с другими девочками, а не с такой дурной компанией.
– И получилось?
– Во всяком случае, больше она к нам в гости не ходила. – Казалось, Ауса поняла, насколько холодно прозвучали ее слова, и поспешила добавить: – Не поймите меня неправильно: я действительно сочувствовала Элисабет в ее жизненной ситуации, но мне было нужно позаботиться о собственных детях. Защитить Сару. Я просто пыталась ее защитить. – Последние слова Ауса произнесла шепотом.
– Правда ли, что Хатла, мать Элисабет, снимала свой дом у вас?
– Об этом лучше Хендрика спросите, я в такие дела не вмешиваюсь. Хотя да, дом принадлежал нам, и, кажется, плату за него она вносила. Правда, я так и не поняла, как ей это удавалось: дом был большой, а она, насколько мне известно, после гибели мужа работала где-то на разделке рыбы, а потом сидела на пособиях. Но я в эти дела не лезла.
– Понимаю, – ответила Эльма. И откуда только у Хатлы находились деньги, чтобы снимать большой дом, если доходов у нее не было? – Вы встречались с Элисабет после смерти Сары?
Ауса разгладила невидимые морщинки на юбке. Эльма заметила, как ее руки слегка задрожали, а когда она заговорила, в ее голосе появилась хрипотца:
– Она пришла на поминки. Тогда я ее и видела в последний раз. Она сидела за столом с их с Сарой одноклассниками, и я удивилась, какая она спокойная. Ее лицо ничего не выражало, и она ни слезинки не проронила.
Ауса, сидевшая напротив Эльмы, казалась такой крошечной. Субтильные ручки – кожа да кости. Волосы жидкие, даром что взбитые, лицо худощавое. Может, это только так казалось, но Эльме почудилось, что на ней буквально написано, что она потеряла ребенка, и эта утрата годами медленно, но верно пожирала ее.
– Сара боялась воды, – ни с того ни с сего сказала Ауса, поймав взгляд Эльмы. – Просто до смерти, с самого младенчества. Ее даже искупать было сложно. Если вода попадала ей в глаз, то начинался такой крик – в соседнем доме слышно было. – Ауса улыбнулась, вспоминая это, но улыбка тотчас исчезла, когда она добавила: – Она никогда бы не полезла на тот плот сама.
– О чем вы? – Эльма удивленно посмотрела на Аусу.
– Я им говорила. А мне никто не поверил. – Голос стал таким тихим, что Эльме пришлось наклониться к собеседнице, чтобы расслышать.
– Как вы думаете, что там произошло?
Ауса выглянула в окно:
– Как я думаю? Кому-нибудь когда-нибудь вообще было интересно, что я думаю?
Акранес 1992
