Когда Эльма вошла к себе в квартиру, ее встретила тишина. Вскоре квартира наполнилась журчанием воды: Эльма стала наполнять ванну. Она разделась и бросила одежду на темный кафель. Куча одежды на полу с каждым днем все росла, но это не беспокоило ее: в квартире все равно беспорядок, подумаешь, одной тряпкой больше или меньше. Пакеты из мебельного магазина до сих пор стояли в кухне нераспакованными. Нераспечатанный пакет молока в холодильнике был просрочен еще несколько дней назад. На этой неделе у нее не было времени навести порядок в своей жизни.
Она осторожно погрузила тело в горячую ванну и почувствовала, что наконец может расслабиться. Дрожь унялась, и она не смогла устоять перед соблазном погрузить под воду и голову. Но об этом она тотчас пожалела. Когда она ложилась спать с мокрой головой, утром у нее волосы торчали как трава на неухоженном газоне.
На следующий день они собирались поговорить с Эйриком. Хёрд истолковал наличие документов о разводе как подтверждение того, что виновен именно Эйрик, но у Эльмы такая уверенность отсутствовала. До сих пор не было выяснено, как Эйрик подкинул машину в тот гараж. Он и хозяева того дома никак не были связаны друг с другом. Она надеялась, что техотдел найдет в машине что-нибудь, что прольет больше света на происшедшее. Фотография девочки (она была уверена, что это именно Элисабет) по-прежнему занимала все ее мысли. Элисабет не хотела возвращаться в Акранес из-за человека, сделавшего этот снимок? Он все еще жил в этом городе?
Ее веки отяжелели, она почувствовала, как по телу разливается истома. Ее дыхание замедлилось, поверхность горячей воды стала почти зеркальной.
Она лежала в мягкой постели. Белое постельное белье с вышитыми цветочками прикасалось к ее телу. В темной комнате стояла нестерпимая жара. Он сидел на краю кровати спиной к ней и смотрел в окно. А за окном была только чернота и фонари, светящие на темный асфальт. Она приподнялась и потянулась, чтобы положить руку на его голую спину. «Давид!» – прошептала она – и ухватила пустоту.
Она вздрогнула, проснулась и открыла глаза. Белизна кафельных стен резала глаза. Вода в ванне остыла. Она вылезла оттуда и плотно закуталась в мягкий халат. Когда она наконец заснула, ночь прошла без снов, и когда она проснулась вновь, разлука была нестерпима.
Званый ужин начался обыкновенно. Ауса подошла вслед за Хендриком к синему дому, и двери открылись, не успели они позвонить. Их встретила широко улыбающаяся Тоурни. Как и часто прежде, при виде Тоурни Аусу охватил комплекс неполноценности. Она всегда так роскошно выглядела, блузка так хорошо сидела на ней, а юбка так сочеталась с высокими каблуками. Сама Ауса была в одежде, которая стоила целое состояние, но это, казалось, было не важно: все равно она никогда не выглядела так шикарно, как Тоурни. Она знала, что и Хендрик так считает. Они по обычаю расцеловались в обе щеки, а потом вошли в дом и сняли верхнюю одежду.
– Как здесь хорошо пахнет, – пробасил Хендрик и глубоко вдохнул. Перед походом в гости он выпил бокал виски, и, как обычно, после этого его голос стал ниже, а дикция менее четкой. Впрочем, виски не помешало ему вести машину, и Ауса уже давно перестала возмущаться по этому поводу. Вряд ли полиция стала бы останавливать Хендрика Бьяртнасона. Нет, он думал, что такого быть не может. А Ауса почти надеялась, что его все-таки остановят. Каждый раз, завидев белую полицейскую машину, она решительно заглядывала в нее. А потом не могла унять раздражение по поводу того, что полицейские только приветствуют Хендрика кивком, а ни разу так и не остановили.
– Харальд на кухне. Хендрик, поди поздоровайся с ним, а нам, девочкам, надо немного поболтать. – Тоурни подмигнула Аусе. Она взяла ее под руку, повела в парадную гостиную и предложила сесть. – Что нового в семье? – Тоурни достала из застекленного буфета два хрустальных бокала и до половины наполнила их портвейном. Затем она села рядом с Аусой и стала смотреть на нее своими серо-голубыми глазами.
– Да нет особых новостей, – сказала Ауса, прихлебывая вино.
– Как чувствует себя Хендрик после того, как оставил работу? Ему, наверное, дома тяжело, ведь он всю жизнь работал за троих. – Тоурни скрестила ноги и одернула юбку.
– Он в гольф играет. Я его дома почти не вижу: все гольф да гольф, – ответила Ауса, делая второй глоток. Она ощутила, как от вина внутри у нее потеплело.
Тоурни заливисто рассмеялась:
– Милочка, тебе нужно какое-нибудь хобби. Приходи ко мне в группу любителей пеших прогулок. Тут дело даже не в том, чтобы двигаться, хотя это всем полезно, а в общении.
Ауса тихонько вздохнула. Тоурни уже несколько лет пытается заполучить ее в эту группу. Как удалось выяснить, пешим прогулкам они там посвящали только половину времени, а вторую половину пили кофе и ели пирожные. И это называлось двигаться.
– Я подумаю. – Ауса по опыту знала, что спорить с Тоурни бесполезно.
– Тебе будет полезно. Иметь хобби – это важно. – Тоурни послала Аусе ободряющую улыбку. – Давай сюда свой бокал, я еще налью.
